В Париже много света, а я, подвальный человек, стал здесь черным рисовать. Существует изначально в мире добро по идеологии христианства. А порою я теряю это чувство из-за того, что я вижу вокруг. Хотя я стараюсь, конечно, здесь тоже жить замкнуто, но приходится делать какую-то иллюстрацию своей биографии через цвет. Может быть, Париж такой светлый, что меня тянет писать черным. Конечно, все считают, что я последователь Малевича. Я не отказываюсь от этого, но это не совсем так. Я отталкиваюсь скорее от другого – от европейской метафизики. Так что у меня не совсем супрематизм.
Самуил Аккерман:
Малевич хотел посетить Париж, но это не осуществилось. Если бы он посетил Париж, какие были бы результаты?
Эдик Штейнберг:
Он все-таки очень изменился в 30-х годах, перед смертью. А здесь трудно предсказать. Он не Леонардо. Квадрат – это современный универсальный знак, но он был открыт и до Малевича. Но в начале века – это был потрясающий результат. Тогда появилось много гениев – тот же Татлин, Пуни, Лисицкий. И Малевич впереди всех оказался. Это единственный художник, которого наравне с Кандинским знает весь мир. Других нет. Как раз сегодня он получил аплодисменты у себя на родине. А еще мне кажется, что в 1968 году Европа была окрашена левыми движениями. И появление книги Камиллы Грей «Великий эксперимент» сыграло большую роль в адаптации русского авангарда. Многое происходило во Франции и Германии: они смотрели на Россию, которая была закрытой страной, а они искали там истину и уткнулись в этот первый авангард.
Самуил Аккерман:
Даже для такого немецкого художника, как Бойс, Россия – это первый источник вдохновения.
Эдик Штейнберг:
Я от многих немецких художников это слышал. Юккер первое, что сделал, когда попал в Россию, – полетел искать могилу Малевича. Удивительно!
Самуил Аккерман:
У верующего человека в современном мире есть интерес к Малевичу.
Эдик Штейнберг:
Конечно. У Бродского тоже спросили: «Вы верующий?» – а он сказал: «Это не ваше дело». Он никогда, кстати, в Израиле не был. И не собирался туда ехать. Это странно, да. Хотя и мама, и папа были евреи. Можно стремиться к эллинизму, свобода есть свобода.
У Льва Шестова есть замечательная книга «Афины и Иерусалим», и Бродский выбрал Афины. Я предпочитаю почвенничество, но не отказываюсь от западничества. Я – за синтез.
Самуил Аккерман:
Вернемся к теме Парижа и художника здесь. Как сказал Ван Гог, «художник – это часовой на оставленном посту». Вы тоже играете эту роль в этом городе.
Эдик Штейнберг:
Тут существует, с одной стороны, ракурс универсальный на прошлое, а с другой стороны, глобализация, которая идет от Америки. Она, конечно, искалечила умы не только французские. Но от этого, к сожалению, никуда не деться. Это надо пройти. А когда пройдешь, хватаешься за голову и говоришь, что уже поздно. Здесь родился Дюшан, француз, который навязал миру язык актуального искусства. Он был один, а сегодня тысячи Дюшанов. И Париж, конечно, по-моему, не выдерживает. Чем больше мир затягивается в эту паутину, тем страшнее ответ на все. А искусство не просто так реагирует на это сборище, оно диктует свою энергию и бежит далеко в будущее. Мы этого ничего не знаем. Оно может и не нарочно спровоцировать войну, голод.
Самуил Аккерман:
Есть отдельный опыт русского искусства.
Эдик Штейнберг:
Конечно, русское искусство стоит стеной. Но это не искусство начало сопротивляться, а большевики так сделали, что искусство стало иметь ценностную окраску. Большевики помогли. Когда все запрещается, тогда искусство появляется. Поэтому в России так получилось.
Самуил Аккерман:
Сейчас во Франции переводятся тексты русских мыслителей. Этот русский опыт может показать активное участие искусства в этом хаосе.
Эдик Штейнберг:
Во-первых, Россия – это часть Европы. Не будем об этом забывать. Во-вторых, я уверен, что русское пространство и время повлияют в конечном счете на этот хаос. Люди будут присматриваться, что там на Востоке происходило. Россия географически огромная страна со страшной трагической историей. Сейчас боятся говорить, что большевизм – это фашизм. Книги вышли, но вслух еще не говорят. Но скоро начнут говорить. Поэтому, естественно, был интерес, когда у нас со смертью Сталина началась либерализация. Интерес был направлен на нашу страну. И слависты сегодня понимают, а мир продолжает жить своей буржуазной жизнью и многого не замечает, развязывая войны. Но все тоже грохнется. Пускай Владимира Соловьева почитают «Три разговора».
Самуил Аккерман:
Чем объясняется пассионарный интерес Франции к России?
Эдик Штейнберг:
У нас были два направления в искусстве, в культуре, в менталитете: одно немецкое, другое – французское. XVIII век вообще говорил только на французском языке. А немцы уже после. Сейчас огромное немецкое влияние, и не только на Россию. Оно очень активное. А Россия, конечно, под обаянием Франции.
Самуил Аккерман:
Я говорю о том, что во Франции большой интерес к России. Она под большим культурным влиянием России.
Эдик Штейнберг:
