В катафалке вместе с гробом поехали мы с Жилем, Леночка с Володей, Витя Дзядко, Гарик Каретников, Ира Заенчик и чета Поповых – Игорь и Ольга. Миша с Митей сказали, что последуют за нами своим ходом на машине. Гроб с цветами, принесенными в церковь Святителя Николая, принесли и поставили в соборе. Мною заказанные венки обещали привезти завтра на кладбище. У собора Петра и Павла нас встретили Женя и Витя, они то ли с утра, то ли со вчерашнего вечера находились в Тарусе и протопили мастерскую Эдика. Оставив Эдика одного ночевать в храме, мы в том же составе, кроме Поповых, которые побрели к себе, отправились в наш дом, где мы с Эдиком вместе прожили почти восемь месяцев 2011 года. Может быть, этот последний его срок и был самым длительным пребыванием его в этом доме в Тарусе. Будучи в Париже, он мне говорил, что он поехал в Париж только из-за меня, так как уже понимал, что мне самой не под силу справиться с его болезнью, а ложиться в тарусскую больницу он не хотел. Последние три месяца постоянных бессонных ночей были практически для него невыносимы, ибо он задыхался, находясь в горизонтальном положении, а сидя он не мог заснуть, только крайне редко вдруг засыпал от патологической усталости. Я, разумеется, все эти ночи бодрствовала вместе с ним, перемещая его то на кровать, то на диван, то усаживая, то укладывая, порою та или иная поза вдруг оказывалась удачной, и он на час или на два засыпал, обнимая кота Шустрика, который в одночасье, где-то в сентябре месяце прибился к нам и не желал уходить. Эдик, памятуя замечательную повесть Гоголя «Старосветские помещики», связывал приход в наш дом этого странного, умного, свободолюбивого кота со своим уходом из жизни. Даже находясь под капельницей и дыхательными аппаратами в парижском госпитале, он всякий раз спрашивал меня: «Ты звонила Ире, жив ли кот?» Находясь в своей комнате, иногда пытаясь читать, говорил мне слова, которые даже неловко повторять: «Ты даже не знаешь, как я тебя люблю и как ты сможешь жить без меня», видимо, я и живу в мире потому, что многое вокруг меня он сумел окрасить своей любовью. Но в тот вечер, когда я вошла в наш тарусский дом без него, мне было совсем не по себе, ибо в Тарусе я практически никогда не жила без него, притом что весь интерьер дома был создан мною, но как бы камень, остов, на котором он стоял и стоит, – это Эдик. Три месяца назад он был здесь, почти не дышал, но какими-то нечеловеческими усилиями заставлял себя идти в другой дом в мастерскую, топить печь и делать попытку продолжать работу.
Большую гуашь с густой зеленью на черном фоне (а ведь зеленый цвет – это цвет жизни) он вел на протяжении последних трех месяцев и как бы не закончил ее по его ведомым только ему понятиям о совершенстве, ибо для любого постороннего глаза она образец законченности, только без его подписи.
Я думаю, что эти оставшиеся и в тарусских гуашах, и в парижских картинах ведомые только ему следы незавершенности говорят о его постоянном присутствии здесь, среди нас. С ним люди, его друзья продолжают советоваться и разговаривать и думать, что бы он сказал и как поступил. О себе я не говорю, когда мне говорят: «Ну, как ты? Немного отошла?» От него, от своей жизни? Мне некуда отходить – я с ним.
