Входишь в дом – в гроб. Затем идешь за водой, к колодцу и вздрагиваешь под взглядом односельчан и домашних животных. Любопытство и тоска идут по твоему следу. Ты бываешь здесь только летом. И каждый год отсюда кто-то уходит. На погосте вырастает новое дерево-крест. И дома-гробы стоят. И там пустота.
Колодец для деревни – особое место. Смотришь вниз, в землю. За глубиной – вода. Колодец – тоже дом. И если в колодце живет вода, то, значит, возможно воскресение.
Река, гора, лес, поля, луга, овраги, деревья, заборы, огороды, колодцы, животные и люди – все вместе – это космос. И одновременно семья, род, история. Петр Лебедев, Фиса Зайцева, Лида Титова, Петя Деречев, Леша Сулоев – за каждым из них стоит история. История их древнего крестьянского рода, печальная история деревни, а через них история России. «Пить», – мычит корова. «Подайте Христа ради», – причитает Анша-Пихта, «Эдик, ты привез мне игрушек?» – просит двадцатипятилетний Толя-дурачок, «Курева и варева?» – спрашивает сбежавший из дома инвалидов сгорбленный Валерушка Титов. «Совсем не смогаю, повези на ключик отца Герасима», – плачет Паша-кукушка, «Всякое дыхание да хвалит Господа», – шепчет Фиса.
Входишь в дом, поросший травой, что одиноко стоит, как ковчег и как гроб. Согреваешь его своим дыханием, своими вещами и радостью людей, которые ждали тебя целый год. Укладываешь в очаг дрова, затапливаешь печь. Горит, полыхает огонь. Становится тепло. И мычание коровы, и песни Насти, и треск дров в печи, и молитва Фисы – возвращают тебя в детство. И жизнь людей между небом и землей, рекой и погостом становится твоей жизнью.
Начало 60-х годов. Мрачный фасад музея Ф. М. Достоевского. Двухэтажный деревянный дом. Он, может быть, того же времени, что и дом-музей великого классика. Дощатая пошатывающаяся лестница, неосвещенный старинный коридор и маленькая комната, где я знакомлюсь с художником Володей Яковлевым. Он показывает работы одну за другой. Все они небольшого формата, но мне кажется, что они огромны, так много от них исходит энергии.
Потом, по странному стечению обстоятельств, именно в музее Ф. М. Достоевского на вечере докладов общих друзей – одних из первых доморощенных московских философов – Ю. Тюрина и В. Свешникова. Некая мини-выставка – три цветка Володи Яковлева и два портрета моей ученической кисти – стали фоном для разговора, по тому времени дерзновенного, о мистических встречах Ф. М. Достоевского.
Спустя пять лет состоялась вполне спонтанная вторая. Это было на улице Жолтовского в одном из выставочных залов Союза московских художников, куда нас – подпольных – притащил Михаил Гробман, член Бюро Молодежной секции Союза оных. В одной половине зала висели мои белые метафизические пейзажи и натюрморты с камнями, раковинами, птицами и рыбами. В другой – экспрессивная, цветовая, карнавально-трагическая серия работ Владимира Яковлева. Зал был переполнен. Присутствующие говорили, спорили, возмущались, кричали и высказывали восторги. Экспозиция Владимира Яковлева аккумулировала разбушевавшуюся стихию. Его портреты, зеркально отображающие почитателей его таланта, корреспондировали с аудиторией. Создавалась иллюзия манифеста аутсайдеров. Здесь были и бездомные безумцы, и одержимые поэзией, музыкой и искусством чудаки. Кажется, в «Литературной газете» в одном из ее фельетонов этот круг лиц фигурировал под именем «бездельников, карабкающихся на Парнас». Ныне эти «бездельники» – от А. Волконского до Г. Айги – известны не только в России. Для них гениальность Володи Яковлева была очевидна изначально.
Наша выставка была закрыта в тот же вечер по доносу какого-то доброхота. А уважаемый председатель Молодежной секции – художник Дмитрий Жилинский – был смещен со своей должности.
В пору расцвета на Малой Грузинской мы с Володей Яковлевым участвовали в нескольких групповых выставках. Но он, Яковлев, видимо, памятуя о той незабываемой атмосфере, которая царила на нашем одновечернем дуэте, мне периодически звонил по телефону и, как ребенок, кричал в трубку: «Штейнберг, когда мы снова вместе с тобой устроим выставку?!»
Замысел Володи не был реализован. После смерти родителей Володя попал в психиатрическую лечебницу на постоянное жительство. Эти страницы биографии Владимира Яковлева не мне описывать. В 90-м году я очутился в Амстердаме, в музее Стеделик на выставке отечественного искусства, будучи ее участником.
Увидев работы Яковлева, я вспомнил нашу одновечернюю на Жолтовского. И удивился проницательности нашей московской богемы 60-х. Уже побывавшему в Париже, в Нью-Йорке, посетившему музеи Германии, мне показалось, что Владимир Яковлев не только опередил «новых диких», скажем, лет на пять, но, в отличие от гигантомании и пустословия многих известных европейских корифеев этой генерации, камерность Владимира Яковлева действительно обладает «дикой» энергией экзистенциально-космического драматизма.
