Я не знаю, в каком плане они сохранились. Я думаю, что это была у многих охрана своего самоутверждения, которое они вывезли из Советского Союза. Я про себя скажу: у меня, наоборот, расширился здесь визуальный аппарат, и я смело стал вводить то, что я здесь увидел. И я не стеснялся этого. А они: мол, мы самостоятельные.
Самуил Аккерман:
Мне кажется, что Рогинский, к примеру, прошел большую эволюцию: он стал сопротивленцем, сохранил свою независимость.
Эдик Штейнберг:
Он мне больше всех нравится. Он был чистый рыцарь искусства и культуры. И он, может быть, был единственный такой.
Самуил Аккерман:
Я помню, многие художники собрались на ваше новоселье. Все были в примирении. Вы первый показали, что возможно всем быть вместе.
Эдик Штейнберг:
Ну, новоселье – это знак веселья. Я просто показал, что я могу жить на две страны, что я могу заработать деньги, что я могу угостить, что я могу сесть на самолет и улететь и в Россию, и в США, и в Швейцарию, и куда хочу. Я показал, что можно свободно жить, не сотрудничая с КГБ, тем более что политика менялась. Я это сделал как художественный жест.
Самуил Аккерман:
И с тех пор ваша мастерская стала местом встреч.
Эдик Штейнберг:
Да, у нас в Москве на улице Пушкинская, 17 был открытый дом. Практически почти каждый вечер приходил кто-то из друзей. И мы долго, как «русские мальчики» Достоевского, говорили о «вечных» вопросах. И первое время к нам точно так же стали приходить многие старые друзья и знакомые. Галя вообще любит принимать гостей. Всех не перечислишь. Из художников, осевших в Париже, часто бывали Янкилевские, Булатовы, Рабины, Юра Желтов, бывали Целковы, Миша Рогинский, Шелковский, Миша Бурджелян со своей женой Идой – это лишь малая часть тех, кто посещал наш дом. Ибо после того, как я серьезно заболел и многое время проводил в больнице или в кровати дома, мне захотелось как можно чаще выходить ужинать в ресторан. И мы с Галей, как многие французы, стали встречаться с друзьями в ресторане и приглашать домой только по редким праздничным случаям. Мне полюбился этот парижский стиль жизни. Сейчас я в больнице и по нему тоскую.
Самуил Аккерман:
За этот период жизни в Париже вы расположили к себе многих русских и французов, со многими у вас завязались близкие отношения. Кого вы можете вспомнить?
Эдик Штейнберг:
Ой, много их было. Во-первых, французы (многие из них уже умерли). Это были французы, которые могли говорить по-русски. У них были или русские, или прибалтийские корни. Или это евреи, которые бежали от немцев в Соединенные Штаты или в Европу. Другие – из Израиля в Париж. Художник Давид Малкин как раз из этих людей. Мы познакомились случайно: в галерее, где он работал, он услышал русскую речь и кинулся ко мне. Затем Фима Ротенберг. Это были художники из первой русско-еврейской эмиграции. Я даже хотел им помочь, чтобы их выставки сделали в России. Они ведь и в России-то никогда не были, хотя оба говорили по-русски и любили русскую литературу. Мы сдружились и с сотрудницей галереи Клода Бернара Мириам. Она приезжала на первый акуцион Сотбис, который проходил в Москве после перестройки. Мы часто бывали у нее в гостях под Парижем. Потом она послала в Москву своих друзей, с которыми мы тесно сблизились. Они приехали в Париж из Бразилии учиться 50 лет назад – художник Пиза и его жена Клелия. Это щедрые люди с открытым сердцем – известные в старом артистическом кругу Парижа. Клелия даже стала учить русский язык.
Особую ноту в нашу парижскую жизнь внесла Лена Карденас-Малагоди. Увидев мои картины в галерее Клода Бернара, она захотела со мной познакомиться. Стала нашим другом. Буквально выпихнула нас в Италию, субсидировала и была инициатором создания нашей книги с Иосифом Бродским. Мы дружим с ней и по сей день, хотя она большую часть жизни теперь проводит в Африке и свое любвеобильное сердце отдает сенегальским детям.
Юру Коваленко я знал тоже еще по Москве – он привез мне письмо от Клода Бернара, где подробно было написано: я верю, что вы в Париже будете жить. Я не сумасшедший, но все же поверил ему тогда. С Юрой и Таней мы дружим уже больше 20 лет. С переездом Лены и Васи Ракитиных из Германии в Париж тоже восстановились прошлые приятельские отношения. Были контакты и с другими русскими, пока я не заболел. У меня, старик, сил уже нет на частые встречи. А раньше у меня все собирались на Новый год, на Рождество и на Пасху.
Самуил Аккерман:
А Кирилла Махрова вы знали еще по Москве?
Эдик Штейнберг:
Да, они же были дипломаты там. Так же, как Филипп де Сурмен. Он, его жена Франсуаза познакомили меня с Клодом Бернаром. Я вообще общительный человек, и у меня здесь сейчас друзей больше, чем в Москве. У меня остались дружеские отношения с господином и госпожой Паньес, он был в то время послом в Москве. Я могу перечислить многих. Фред и Надин Кольман, Аник Поссель, Кристин Мари. С французами у меня все в порядке. Все они навещают меня в больнице и всегда готовы помочь Гале по первой ее просьбе. Москва для меня кончилась. Остались только Таруса и Париж.
