– С какого перепугу я буду избавляться? – горячо спросил Джейк. – Этот г-грёбаный у-ублюдок убил Янка, я знаю, потому что это я сбросил его сраное т-тело с горы.
– Ты же знаешь, что за членовредительство ты пойдёшь в тюрьму.
– В тюрьму? Г-грёбаную тюрьму? А кто сядет в грёбаную тюрьму за у-убийство Янка? К-кто придумал грёбаные правила, те пусть и идут в грёбаную тюрьму.
– Выбрось его прямо, нахер, сейчас. И ты похоронишь трупы.
– Не буду я хоронить трупы г-гуков. Не буду, сэр.
– Пошли, Джейк, посмотрим на них.
Джейкобс молча пошёл за Мелласом к линиям окопов. Они посмотрели вниз вдоль крутого склона, куда после атаки сбросили тела убитых северовьетнамцев. Там они и лежали: с открытыми глазами, спутавшись руками и ногами, окоченевшие, странно напряжённые. Одно тело порубили ножом. У него-то и оставалось одно ухо.
– Кто покромсал тело, Джейк? – тихо спросил Меллас. – Слушай, они убили некоторых из наших, но ведь и мы убили кое-кого из них, разве не так?
Джейкобс кивнул, уставившись в землю. Меллас вспомнил, как однажды они с ним смеялись над тем, что оба были алтарными служками. 'Я его порезал, – сказал Джейкобс. Он сорвал ухо с каски и швырнул его в трупы. – Я х-ходил вниз и порезал его. Не знаю почему'.
Они стояли вместе и смотрели в туман. Глаза Джейкобса блестели от слёз, но он крепился. 'Грёбаный Янк', – сказал он.
Подошёл Гамбаччини. На его панаме красовались два уха. 'Я тоже срезал уши, сэр, – сказал он. – Если вы посадите Джейкобса на губу, знайте, что я тоже так сделал'.
Меллас медленно покачал головой: 'Гамбаччини, мне дела нет до мёртвых гуков. Просто избавься от ушей, чтобы не сесть в тюрьму. – Меллас пошёл прочь. – Но ты можешь помочь Джейку закопать грёбаные трупы'.
Пройдя некоторое расстояние, Меллас оглянулся. Пара всё так же стояла и смотрела в туман. Затем Гамбаччини, берясь за ухо, как за голыш-'блинчик', запустил их по очереди в туман.
Во время затишья наступило мгновение, когда Меллас, затерянный посреди вихрящегося тумана, понял, не желая больше лгать самому себе, что он в самом деле убил Поллини; им овладела пустота и заставила пасть на колени. Завалившись в сырой окоп, завернутый в два бронежилета, он сломался. Он оказался объектом жестокой шутки. Бог подарил ему жизнь и, должно быть, смеялся, когда Меллас распорядился ею так, чтобы, доказывая свою ценность, убить Поллини и получить кусок ленточки. Но именно ценность его и стала шуткой. Он оказался ничем иным, как собранием пустых событий, которые закончатся выцветшей фотографией над родительским камином. Они тоже умрут, и тогда родственники, не зная, кто запечатлён на снимке, выбросят снимок вон. Своим рациональным умом Меллас понимал, что раз не существует загробной жизни, следовательно, смерть ничем не отличается ото сна. Но этот жестокий поток шёл не из его рационального ума. В нём не было ничего от эфемерности мысли. Он был так же реален, как грязь, в которой он сидел. Мысль была больше того 'ничего', которым он занимался всю свою жизнь. Факт возможной смерти потряс его так, как потрясает крысу терьер. Он мог только вопить от боли.
Мозг его встрепенулся. Мы спасёмся бегством. Изобразим мёртвых, когда нас, наконец, сокрушат. Не хватайся за нож – прикинься мёртвым и используй неразбериху последней атаки, чтобы прикрыть свой побег. Ты выживешь! Брось и этих морпехов, и это ложное понятие чести. Уходи в джунгли к зверям, затаись там и оставайся в живых. В живых!
Но терьер, треплющий его за шкирку, лишь рассмеялся. А что потом? Карьера юриста? Немножко авторитета? Немножко денег? Может быть, государственный пост? А затем – смерть. Смерть. Смех разбирал его до колик, выворачивая наружу сокровеннейшие уголки. Он лежал перед богом, подобно женщине, открывшейся мужчине: раздвинув ноги, выставив живот, раскинув руки. Но в отличие от женщин, в нём не было той внутренней силы, что позволяет им поступать так без страха. Женской силы в Мелласе не было и в помине.
Терьер снова встряхнул его, и Меллас мучительно ожил. Обнажённый до вопля, раздетый до крика боли, он выплескивал в рыданиях свой гнев богу в хриплых словах, от которых саднило горло. Теперь он не просил ничего, не спрашивал, поступил ли хорошо или дурно. Эти понятия были частью шутки, которую он только что раскусил. Он проклинал бога за дикую шутку, сыгранную с ним. И этими проклятиями Меллас впервые по-настоящему разговаривал со своим богом. Потом он плакал, и плач отразил ярость и боль новорожденного, который наконец-то, пусть и грубо, был воспринят из чрева.
Новое понимание ничего не изменило, по крайней мере, внешне, но Меллас понял, что не будет притворяться мёртвым. Всю жизнь он притворялся мёртвым. Он не станет ускользать в джунгли и спасаться, потому что сам себе больше не кажется достойным спасения. Его выбор – оставаться на горе и делать всё, что можно, для спасения тех, кто вокруг него. Выбор утешил и успокоил его. Умереть так – лучший способ умереть, потому что жить так – лучший способ жить.
