– Я сказал тебе, как это будет выглядеть, а не то, что я думаю. Господи, Хок, неужели ты думаешь, что и я такой тупой? У грёбаного паренька было слишком мало бойцов, чтоб выполнить то, о чём его просили, и в то же время обеспечить охрану своих раненых. Думаешь, ты здесь один такой крутой говнюк, который бывал на войне?
– Иногда мне так и кажется.
– Ну, так вот нет. Взрослей уже и прекрати выискивать виноватых, как здесь делают все остальные. Просто исполняй грёбаное дело.
– Слушаюсь, сэр.
Одна из групп офицеров, играющих в кости на выпивку, разразилась пьяным смехом.
– Я не хотел читать тебе проповедь, как какой-нибудь сраный епископ, – сказал Малвейни.
– Думаю, я сам это начал, сэр.
Малвейни почувствовал, как между ним и Хоком вырастает барьер. Он почувствовал себя потерянным, одиноким, удручённым.
– Такова ситуация, – сказал Малвейни, толкая орешек толстым пальцем.
– Вот именно, сэр, – сказал Хок.
– Не отмахивайся от меня, Хок, – сказал Малвейни. Он ухмыльнулся. – Вот что я скажу. Если ты пообещаешь стать кадровым, я позабочусь о том, чтобы ты получил грёбаную пехотную роту. – Он видел, как Хок сначала заметно отреагировал, но потом взял себя в руки.
– Я выбрался из леса, сэр, и никогда не пожелаю туда возвращаться. Но всё равно спасибо, сэр.
Малвейни пристально посмотрел на Хока. 'Даже не пытайся обвести вокруг пальца старого солёного вояку вроде меня, лейтенант, потому что я там тоже бывал. Рота морской пехоты. Двести двенадцать морпехов – двести двенадцать самых больших сердец в мире. И ты уже достаточно взрослый, чтобы стоять в баре и выпивать. – Он помолчал. – Это будет рота 'браво', если откроется вакансия'.
Он заметил, как у Хока перехватило дыхание.
Хоку не пришлось отвечать, потому что капрал Эдегор, шофёр Малвейни, закричал в дверь: 'Полковник Малвейни, сэр, рота 'браво' снова в дерьме!'
Малвейни проглотил остатки виски, положил большую руку на голову Хока и два раза чуть-чуть надавил. 'Подумай об этом, – сказал он. – Ты нам нужен'. Затем быстро выкатился вон, Хок следом за ним. Он больше не сомневался, что Хок только что стал кадровым офицером.
Атака началась с того, что СВА вышла с ротой на связь: 'Факи-ю, ба-а-аво, факи-ю. Факи-ю, ба-а-аво, факи-ю'.
– Дьявол, – сказал Меллас Джексону. Подслушивающий пост Гудвина не смог расстроить частоту на рации. – Они забивают наш эфир.
– Ага, что ж, и тебя туда же на хер, грёбаный азиат, – услышали они, как Поллак ответил по рации.
Меллас схватил трубку: ' 'Браво', это 'браво-пять'. Пусть все отключатся прямо сейчас. Мы скоро дадим новую частоту'.
– Факи-ю, ба-а-во, факи-ю.
Огонь загремел сразу под окопами Кендалла. Там был его ПП.
– Факи-ю, ба-а-во, факи-ю.
Рации стали бесполезны. Посты подслушивания оказались изолированы.
Сквозь шум Меллас крикнул Джексону: 'Вали на КП и получи новую частоту'. Джексон немедленно выскочил из окопа и пополз в темноту. Меллас сделал то же самое, только в сторону поста подслушивания. ' 'Хартфорд'! – закричал он. – 'Хартфорд'! Радиосвязь похерена. Тащите задницы назад, 'Хартфорд'. Свои возвращаются!'
Залп огня разорвал джунгли под ним, в тумане странно засверкали дульные вспышки. Потом с поста подслушивания загремели М-16. Раздался неразборчивый крик, и кто-то заорал пароль: ' 'Лемонейд', 'Лемонейд', это Джермейн, твою мать! 'Лемонейд', мы возвращаемя!' Новый залп заглушил слова, но Меллас расслышал, как кто-то топает и продирается сквозь заросли, а вслед за этим – непрерывные выстрелы М-16.
На КП ужас охватил Фитча. Радиосвязь ничего не выдавала кроме песни 'Факи-ю, ба-а-во, факи-ю', забивая весь эфир. Он полез из блиндажа разбираться, в чём дело. Поллак и Релсник последовали за ним, таща рации.
В третьем взводе лейтенант Кендалл затаился в своём окопе. Грохот перестрелки на посту подслушивания затопил все мысли в его голове. Радист Генуя с тревогой наблюдал за ним, сожалея, что Сэммса больше нет в живых. Он надеялся, что лейтенант останется в окопе, чем даст ему повод поступить так же.
Гудвин схватил винтовку и направился вниз по склону, к пулемётной позиции своего центрального отделения. Там, даже не имея возможности переговариваться по рации, он, по крайней мере, мог направлять огонь одного из трёх своих наибольших боевых средств и находиться в самой гуще боя. Его радист, не зная, что у Гудвина на уме, поспевал за ним и кричал: 'Свои, свои! Это Шрам и Расселл!'
