– Согласен, – ответил Байхин, нагнулся, поднял более или менее подходящую палку, принял основную боевую стойку и начал медленно, старательно отрабатывать самое первое из канонических упражнений с мечом. На ехидную физиономию Хэсситая он решил внимания не обращать, и это ему, в общем, удалось.
Время для Байхина тянулось нескончаемо долго, как и для всякого человека, не занятого ничем определенным. Хэсситай, похоже, смирился с тем, что прогнать от себя настырного господина воина не удастся, но и помочь себе ничем не дозволял. Обихаживал себя он неизменно сам, а уж о том, чтобы во время выступления мастера ножи и шарики подносить, Байхин и заикнуться не смел: Хэсситай твердо дал ему понять, что к предметам своего ремесла он никому не позволит притронуться ни под каким видом. У Байхина только и дела было, что на каждом привале упражняться в отринутых им воинских искусствах, с тоской поглядывая, как мастер бросает вверх пестрые кольца, стоя на голове, или корчит смешные рожи. Все остальное время Байхин был предоставлен самому себе. Он плелся вслед за Хэсситаем вот уже вторую неделю, теша себя составлением хитромудрых планов по части уговорить мастера приняться за его обучение – и все планы до единого рассыпались в прах, как только Хэсситай, даже не глядя в сторону своего спутника, извлекал из дорожного мешка свои шарики или шкатулку для фокусов и принимался за дело. На душе у Байхина было скверно – особенно в те дни, когда Хэсситаю встречался кто-нибудь из собратьев по ремеслу. При встречных киэн всегда состояли ученики, шустрые мальчишки с подвижными пальцами. Зачастую они имели откровенно голодный вид, кое-кто стыдливо старался скрыть свежие синяки – но даже и этим бедолагам Байхин отчаянно завидовал. Ясное дело, что наставники их поколачивают под горячую руку, – счастливцы, их хотя бы лупят! И не просто лупят, а еще и чему-то обучают. Да если бы Хэсситай каждодневно избивал Байхина до потери сознания, но не отказывался его учить, тот был бы счастлив безмерно. Уж лучше быть битым, чем незамечаемым… во всяком случае, именно так Байхину казалось. А не замечать Байхина Хэсситай ухитрялся до того виртуозно, что Байхин иной раз начинал слегка сомневаться в собственном существовании.
Но хуже всего, пожалуй, ему пришлось в Оки. Этот маленький беспорядочно застроенный городишко, со стороны более всего напоминавший затоптанный и затем разворошенный пинком костер, славился обилием местных торжеств. Редкая неделя в Оки обходилась без праздника, а потому киэн в этом захолустном городке было больше, чем даже в столице. Пожалуй, их было даже больше, чем местных жителей. Если бы не закон, запрещавший киэн селиться в Оки и давать более десяти представлений подряд, в городке одни комедианты и жили бы. Пройти по улицам Оки хотя бы десять шагов и не повстречать ни одного киэн попросту невозможно. Байхин попытался было идти, уставясь взглядом в мостовую, но, врезавшись в нескольких прохожих, поневоле поднял глаза. Действительность превзошла самые мрачные его опасения: киэн, а пуще того их ученики роились повсюду. С каждым шагом их становилось все больше, и Байхин с тупым мужеством отчаяния понял, что Хэсситай направляется в тот самый улей, откуда и выпархивают сии трудолюбивые пчелки.
Постоялый двор “Перевернутая бочка” и впрямь напоминал улей. Он был поделен на крохотные, как соты, комнатушки, и в каждой пестрая пчелка-киэн чистила и расправляла свои блестящие крылышки, прежде чем отправиться в полет по городу, перепархивая с одной площади на другую. И в довершение сходства “Бочку” наполнял негромкий, но неумолчный гул. Хэсситай сторговал у хозяина “Перевернутой бочки” комнатку размером ненамного больше собственной котомки, забросил в нее часть своих пожитков и покинул постоялый двор с такой быстротой, что на сей раз Байхин не сумел за ним угнаться.
