Роберт, улыбаясь, стоял, дожидаясь, когда смолкнут, эти восторженные вопли. Он помнил слова, которые ему говорили Рожер и Серло, и здесь, в Палермо, также как и раннее в Бари, проявил несвойственное ни ему, ни эпохе, в которой он жил, редкостное великодушие.
– Я принимаю ключи от Палермо, и объявляю этот город своей собственностью! Отныне, я беру его, под свою защиту и покровительство! Грабежей не будет! Без страха и боязни трудитесь, торгуйте, рыбачьте, растите виноградники, выращивайте пшеницу, лён, овёс, пасите скот, молитесь какому угодно богу, никто вас окрещивать не будет и не станет нарушать ваши законы и обычаи! Я сказал! Надеюсь, что отныне, мы будем жить с вами в дружбе. Взамен, я требую от Палермо, посильной, ежегодной дани. Какой, то мы после обсудим.
От недоверия раззявив рот, слушал Роберта Асим аль-Джерат, и все, кто был с ним. Недоумённо застыла толпа, рвавшаяся грабить город. Ворчали воины, которых лишали добычи и увесилений. Особенно расстроились работорговцы из Неаполя, надеявшиеся хорошо подзаработать в многолюдном Палермо. Культурные и образованные рабы из этого огромного города, на рынках стоили дорого. Они вложили большие деньги в предприятия Роберта, всю долгую осаду Бари снабжали его припасами, дали свои товары и корабли для похода на Палермо, и что получили? Какая тут прибыль? Дай Бог, чтобы Роберт хотя бы выплатил им то, что задолжал.
«Тьфу, чтоб тебе провалиться, на этом самом месте, зараза!», – сплюнул с досады работорговец Лука Пуёль. «Тогда, когда мы пришли сюда с пизанцами, всего две сотни рабов, дали мне такую прибыль, что… А тут… Чтоб тебе пропасть! А я-то думал, я надеялся, продать рабов, и прикупить себе тот хорошенький домик, на берегу озерца. Ах ты, чтоб тебя громом убило! Чтоб тебя разорвало!».
Ни Роберт, ни ликующий Рожер, ни мусульмане из Палермо, наверное не догадывались о всей важности заключённого только что соглашения. Для арабов Палермо, оно означало потерю независимости, но также эру порядка и мира, при твёрдом, но гуманном и благосклонном правлении нормандцев, которое они сами никогда бы не создали. В эту спокойную эру, торговые, культурные и научные дарования Палермо поощрялись и процветали, как никогда прежде. А для самих нормандцев, это соглашение стало краеугольным камнем в их новой политической философии, в скором времени, позволившим им построить государство, здесь, в Южной Италии и Сицилии. И которое, уже в следующем, XII веке, даст всему миру пример высокой культуры и просвещения, мудрости и широты взглядов, явит во всей красе свою мощь и силу, на зависть всей остальной Европы.
Под седлом Роберта, великолепный, белый иноходец, горячий и возбуждённый, рвущий удила, дугой выгибающий свою прекрасную шею, потряхивая красивой головой. Мышцы играли под его шелковистой шкурой, ноздри раздувались, а в агатовых глазах блестел огонь.
Но повинуясь твёрдой руке седока, он покорно шёл вперёд, под звуки музыки и восторженные крики, лишь иногда прижимая уши и всхрапывая, когда возгласы раздавались особенно близко.
Рядом с Робертом, на таком же великолепном коне, убранном цветочными гирляндами, вся сбруя которого – из чистого золота, в белом платье из тончайшего атласа, сверкающего в скудных лучах январского солнца, его жена Сишельгаита.
Позади них, в развевающемся красном плаще за спиной, весело улыбающийся, с восторгом оглядывающийся кругом, Рожер Отвиль.
За ним, остальная нормандская знать.
Так, в январе 1072 года, проходила официальная и торжественная церемония вступления герцога Апулии, Калабрии и Сицилии Роберта Отвиля в его новые владения – город Палермо.
Прибыл сюда, когда Вильгельм Отвиль поприжал его, и брат Сишельгаиты, Гизульф, князь Салерно. Но Роберт не удостоил его ни словом, ни взглядом, и удручённый Гизульф, плёлся где-то в конце процессии.
Они проехали через весь город, и повсюду их встречали радостные крики принарядившихся горожан, благодарных за спасение своих жизней и за сохранение имущества. Любопытные, они вышли поглазеть на того, кого не остановили ни высокие стены их города, ни их численное превосходство, ни мужество защитников, на того, кто сумел совершить, казалось бы невероятное – покорить их. Горячо обсуждалась мусульманскими мужчинами высокая фигура Сишельгаиты, её мощная грудь, выпирающая из корсажа, расплетённые, длинные, белокурые волосы, её широкие бёдра, угадывающиеся в складках платья, и тонкие руки, затянутые в кожаные перчатки, держащие поводья.
Не в обычаях мусульман было так выставляться напоказ женщине, и жаркие споры не затихали.
– Тьфу! Он обещал чтить наши законы!
– Да, да, он нарушил наши обычаи!
– Ах, какова она, вы посмотрите!
– Да, хороша!
Асим аль-Джерат в восхищении поцокал языком, глаз не сводя с лица Сишельгаиты. «Как она прекрасна! Эта женщина, стала бы украшением моего гарема!».
