- Конечно, конечно, моя дорогая мелеке, - бормотал Хюсамеддин, покрывая поцелуями ее лицо. - Вы властны делать все, что угодно!..
На глазах Гатибы засверкали слезы:
- Клянусь тобой и моим сыном Гютлюгом, я никому не буду принадлежать, кроме тебя. Я буду только твоя, я буду жить только ради тебя!
Сказав это, Гатиба еще сильнее прижалась к груди Хюсамеддина, жарко целуя его.
- А теперь слушай меня внимательно, мой дорогой,- сказала она тихо. Мы напрасно помогли Тогрулу прийти к власти. Пропали все наши труды. Он уже начал предавать нас. Стоит ему только захотеть, и он погубит нас обоих. Мы должны быть с тобой очень осторожны. Надо при каждом удобном случае напоминать ему о том, что это он прежде всего виновен в смерти атабека, что он братоубийца. У этого человека слоновий нрав. Если кто-нибудь не будет сидеть у него на спине и колоть его шею пикой, он может пойти не в ту сторону. Надо сделать так, чтобы его войско взбунтовалось. Постарайся подорвать его влияние среди аскеров. Пойми, влиятельного человека трудно поставить на колени. Мы можем достигнуть с тобой блаженства через несколько минут, но надо думать о том, чтобы блаженство было с нами вечно. Знай, среди того, что я отдала атабеку Мухаммеду, не было моего сердца. Я утаила его от мужа. Мое сердце будет принадлежать только тебе. Ты один достоин его. Дорогой друг, в жизни нельзя прыгать, как по лестнице, сразу через несколько ступенек. Это очень опасно. К вершине надо продвигаться постепенно. Эту истину я начинаю постигать только сейчас. Этому меня научила моя жизнь. Не торопись взлететь, иначе сразу же очутишься на дне пропасти. Хочу сказать тебе еще вот что: пока Тогрул не поймал нас в свой капкан, мы должны первые скрутить его по рукам и ногам!
- Слово мелеке для меня закон! - решительно ответил Хюсамеддин.
В ГЯНДЖЕ
После смерти атабека Мухаммеда салтанат переживал тревожные дни.
По договору Гатибы с хорезмшахом Текишем Рейское государство должно было отойти к Хорезму, после чего судьба Ирака решалась сама собой: он отходил к Багдаду, ибо, лишившись Рея, империя оказывалась расчлененной пополам и теряла обширные земли на юге Азербайджана вместе с Хамаданом.
Кызыл-Арслан, встревоженный угрозой расчленения салтаната, обратился за помощью к Северному Азербайджану.
Однако Фахреддин думал совсем иначе. Считая южной границей Северного Азербайджана Аракс, он решил не пускать на землю Аракского государства ни Кызыл-Арслана, ни кого-либо другого.
У Фахреддина было много сторонников среди молодежи и влиятельных людей Северного Азербайджана, которые разделяли его мысли.
Но те, кто хорошо разбирался в политике, считали, что обособление Северного Азербайджана равносильно для этого государства смерти,
Гянджинцы собрались в мечети Сельджука. Большинство поддерживало Фахреддина.
- Не будем помогать Кызыл-Арслану!.. - кричали люди. - Граница Арана река Аракс!.. Мы не пощадим жизней, защищая ее.
Группу, которая осуждала Фахреддина, возглавлял его товарищ по оружию Сеид Алаэддин. Спор и перебранка в мечети разгорелись настолько, что появилась опасность кровавого столкновения,
На площади Мелик-шаха собрались вооруженные сторонники Фахреддина и Алаэддина, ожидая решения спора своих вождей. Фахреддин в душе торжествовал, так как Низами, которому в последние дни нездоровилось, не пришел в мечеть. Если бы поэт находился в мечети, народ, питавший к нему глубокое уважение, не посмел бы пойти против него. Да и сам Фахреддин не смог бы ослушаться своего друга.
Группа Фахреддина была близка к победе. Фахреддин торопился вынести поскорее решение, поддержанное большинством, ибо знал: Низами не пойдет против воли народа.
Вдруг толпа в мечети расступилась. Взоры всех обратились к двери: на пороге стоял Низами.
Он направился к минберу, поддерживаемый с одной стороны Сыном Мухаммедом, с другой - Алаэддином.
Увидев Низами, Фахреддин с досадой махнул рукой, - он уже не надеялся на победу. Ему было известно, что Низами, ярый противник отделения Севера от Юга, с самого начала встал на сторону Кызыл-Арслана. Поэт утверждал: "Государство надо защищать от врагов в тех границах, которые существовали до смерти атабека Мухаммеда!"
В мечети стоял невообразимый шум. Низами молча наблюдал за происходящим. Путь от дома до мечети утомил больного поэта. Отдышавшись немного, он поднялся на минбер.
Разом смолкли все голоса. Взоры гянджинцев устремились на поэта.
