— И еще одно, святая мать; я не хочу выказывать этим неуважение, но завтра я выступаю в поход, а Гэнхумара останется в ваших руках. Как мы оба с тобой знаем, церковь Христова не питает ко мне особой любви, и, по правде говоря, это не мешало мне спать по ночам; так что если, вернувшись, я узнаю, что с моей женой не всегда и не во всем обращались хорошо и любезно, то, хоть вы и женщины…
— Ты проверишь, будет ли этот дом Господень гореть так же ярко во второй раз, как он горел в первый, — закончила за меня мать-аббатиса. — Не трать на меня свои угрозы, Артос Медведь, потому что, уверяю тебя, в них нет нужды, — внезапно и как нельзя более неожиданно она улыбнулась — улыбкой, которая была немного мрачноватой около губ, но так и плясала в глазах. — Как аббатиса этого дома Святых сестер, я обязана сказать тебе, что ты великий грешник, осквернитель Сада Господня, уступающий по своему размаху только саксонскому племени, и что в тот день, когда Всемогущий Бог, восседающий во всем Своем Великолепии, будет отделять агнцев от козлищ, ты, вне всякого сомнения, будешь проклят. Но как простая женщина, к тому же, возможно, не наделенная чрезмерным смирением, я хочу испортить все, сказав тебе, что если бы я была мужчиной и сражалась за то, чтобы не допустить на эту землю варварский потоп и тьму, думаю, я чувствовала и действовала бы примерно так же, как и ты, и тоже заслужила бы быть проклятой в Судный День.
— Святая мать, — сказал я , только договорив до конца, понял, насколько было такое пожелание неподобающим, — хотел бы я, чтобы ты была среди моих Товарищей.
— Может, из меня вышел бы лучший воин, чем монахиня, — сказала она, и я не думаю, чтобы она посчитала мои слова оскорблением. — Хотя, видит Бог, я тщусь следовать Его заветам и быть достойной своего положения. Но что касается леди Гэнхумары — наша община небольшая и бедная; мы живем по большей части подаяниями добрых людей из этого города и тем, что нам приносят наши три поля за городскими стенами. У нас нет никаких запасов золота, покрытых драгоценностями образов или вышитых алтарных покровов, которые мы могли бы дать тебе для покупки лошадей или клинков, но мы от всей души разделим то, что у нас есть, с твоей женой и постараемся сделать так, чтобы она была счастлива среди нас, пока ты не вернешься за ней.
Пусть это будет нашим даром, уплатой части нашего долга тебе.
— Более великого дара нельзя и представить, — сказал я, а потом стянул с руки бронзовый браслет с эмалью, который носил с самого детства, и положил его на стол рядом с ней. — Это не для того, чтобы обесценить ваш дар, но чтобы Гэнхумаре не нужно было жить на подаяния добрых жителей Эбуракума. Благодарю тебя, святая мать. Мне стыдно.
Я преклонил колено под ее благословение, первое благословение, которое я получил от церкви с того дня, как забрал Гуалькмая из его монастыря на болотах. И маленькая суетливая сестра, вызванная крошечным бронзовым колокольчиком, который стоял на столе под рукой у аббатисы, увела меня прочь и выпустила под мелкий весенний дождь, стремительно несущийся вдоль Улицы Суконщиков, и я услышал , как с грохотом захлопнулась дверь женского мира, который я оставил за собой.
В то лето мы прошли по военной тропе вдоль всего побережья, все дальше и дальше на север, сжигая и разоряя саксонские поселения на своем пути и постоянно пополняя на холмах и вересковых пустошах свое войско, пока не обогнули у Сегедунума конец Стены и не встретились со следами наших прошлогодних самых южных походов; и тогда поняли, что по крайней мере на час, до следующего прилива и следующего ветра из-за моря, наши берега от Бодотрии до эстуария Метариса свободны от саксонской заразы. Но эта тропа была долгой и тяжкой, и ни разу за все это время мы не смогли вернуться в Эбуракум, так что я снова увидел Гэнхумару только тогда, когда осень была уже в самом разгаре.
