Один раз они даже снова продвинулись вперед, но затем им пришлось опять замедлить наступление и застыть в неподвижности.
В течение долгих, будто растянувшихся в саднящую вечность мгновений два центра пытались смять друг друга, так что даже сквозь кипение битвы я словно слышал судорожное дыхание и биение разрывающихся сердец. Люди, упавшие с обеих сторон стены щитов, путались под ногами у живых, потому что застывшая в долгом смертоносном объятии человеческая масса напрягалась и раскачивалась взад-вперед, уступая и выигрывая не больше, чем один шаг. Одному Богу было известно, сколько могла продлиться эта ужасная схватка, лишая нас людей и не принося ничего взамен; и я понял, что пришло время ввести в бой резерв. Я поднял руку, давая знак стоящему рядом трубачу, и он поднес к губам висящий на перевязи зубровый рог и протрубил атаку — чистый и высокий звук, пронесшийся над похожим на шум прибоя гомоном битвы. Это был сигнал не только для нас, но и для стоящей на дальних флангах легкой конницы, и когда мы рванулись вперед, я почувствовал, что в общий гвалт вливается новый звук: быстрый перестук конских копыт, несущихся с обоих флангов.
Слившиеся в схватке ряды расступились, чтобы пропустить эскадрон конницы. Мы выстроились тупым клином и, как клин, врубились в неприятельскую массу, выкрикивая древний боевой клич: «Ир Виддфа! Ир Виддфа!». Прикрывая щитами опущенные подбородки, расходясь серым кольчужным углом позади Алого Дракона, мы все глубже и глубже врезались в ряды саксов, и в то же самое время — хотя тогда мне было некогда об этом думать — легкие конные отряды налетали на варваров с флангов и с тыла, загоняя их на наш клин. Лучники и метальщики дротиков, отбросив свое ставшее бесполезным оружие, выхватили мечи и атаковали неприятеля с обоих флангов. Мы гнали Волков друг на друга, зажимая их так плотно, что щит одного мешал мечу другого и мертвые сковывали движения живых; и все их доблестные усилия проложить себе путь только подгоняли их ближе к нашему железному клину.
Даже сейчас я не уверен в том, как закончился бы день, если бы неприятельское войско было единым, а не состояло из четырех частей — каждая со своими собственными методами ведения боя, плохо представляющая себе, что такое взаимодействие, — не имеющих между собой ничего общего, кроме храбрости и свирепости. А так их масса, по мере того, как редели ее ряды, совершенно неожиданно начала колебаться в своем продвижении, и наконец настал момент, когда после одного невероятного усилия, после медленного, долгого, упорного натиска мы словно поднялись, нахлынули и поглотили их. После этого варвары, расколотые нашим клином почти надвое, ошеломленные и разбитые наголову, дрогнули, подались назад, и начали стремительное отступление, топча под ногами собственных убитых и раненых и сами, в свою очередь, падая под маленькие неподкованные копыта наших пони.
Мы рванулись следом, зарубая их на бегу. Среди саксов только знать носила кольчуги, а у простых воинов не было никаких доспехов, кроме кожаных курток, и то если им везло; скотты, опять же не считая знати, были защищены не намного лучше, а пикты, от военачальников до простых воинов, бросились в бой обнаженными, в одних кожаных набедренных повязках. И однако, некоторые из них не пытались бежать, а встречали нас лицом к лицу или же отступали шаг за шагом, продолжая отбиваться, и падали убитыми, по-прежнему слишком гордые, чтобы сложить оружие. Бугристая земля среди кустов была покрыта растоптанными телами, и по мере того, как мы продвигались вперед, я начал замечать, что рядом со мной, помимо моих Товарищей, бегут и другие: маленькие тени, скользящие понизу от одного дерева к другому. Что-то тоненько, как комар, прозвенело мимо моего уха, и бегущий впереди сакс, сделав еще несколько шагов с подрагивающей между лопаток маленькой темной стрелой — не длиннее тех, которыми бьют птиц, — упал и остался лежать, извиваясь в судорогах. Легкая конница брала теперь погоню на себя, и я отозвал Товарищей, как отзывают собак после охоты; большинство из них не могли меня услышать, а я не осмеливался использовать рог, чтобы протрубить отступление, потому что это было бы сигналом и для остальных; но мало-помалу они обнаруживали, что погоня перешла в другие руки, и один за другим останавливались, отдуваясь в своем тяжелом боевом снаряжении и вытирая окровавленные клинки пучками длинной травы, а потом подходили ко мне, снова разбираясь по эскадронам.
Звуки погони затихали вдали; а с севера по-прежнему налетал ветер и слабый холодный дождь, порывы которого обрушивались на наши ссутуленные плечи, когда мы брели назад к нашим позициям и к расположенному за ними вчерашнему лагерю.
— Посмотри туда, — сказал Бедуир, который внезапно возник рядом со мной. — И туда…
Он вытянул руку. И там, среди мертвых, лежал человек с маленькой темной стрелой в спине; а потом еще один, и еще…
— Старейшая сказала, что они — гадюка, которая жалит во тьме, — отозвался я. — Похоже, погоня осталась в надежных руках.
