— Оиску удалось уйти, сир, — доложил он. Он был черным от дыма и не очень твердо держался на ногах, но сумел отдать старое гордое приветствие легионеров с необычайной четкостью. — Мы вывернули наизнанку весь город, но о нем нет ни слуху, ни духу.
Я устало пожал плечами.
— А-а, ладно; мне хотелось бы довести охоту до конца и прикончить весь выводок, но думаю, что два поколения из трех — это не так уж и мало. Если ему удастся вернуться к кантиям, то разделываться с ним придется Амброзию — или нам как-нибудь в другой раз… Тут ничего не поделаешь, Малек.
— Да, сир, — отозвался Флавиан, а потом быстро добавил: — Сир, тут еще кое-что. В одном из домов там, у восточных ворот, мы нашли мальчишку. Мы думаем, что он принадлежит к их знати.
— Тогда почему бы они бросили его здесь? Он ранен?
— Нет, сир, он…
— Так что же? Приведи его сюда.
Какое-то мгновение он упрямо молчал, а потом сказал:
— Я думаю, может быть… Я думаю, тебе следовало бы пойти самому, сир.
Я бросил на него удивленный и вопрошающий взгляд и поднялся на ноги.
— Хорошо, я пойду, — я ненадолго положил руку на плечо рослого кузнеца. — Попозже я хотел бы поговорить со всем твоим отрядом. А пока доставь своих раненых к моему лекарю Гуалькмаю; любой из моих людей скажет тебе, где его найти.
Я подозвал к себе одного из проходящих мимо Товарищей и передал ему Ариана, в последний раз похлопав жеребца по влажной, поникшей шее; потом повернулся к арке форума и вместе с пристроившимся сзади Флавианом вышел на главную улицу.
— Говоришь, у восточных ворот?
— На узкой улочке совсем рядом с ними.
Мы пошли дальше в молчании. Улица, на которой среди облупившихся стен римского города теснились дымящиеся хибарки саксов, казалась странно пустой — потому что охота переместилась в дальний конец города и обнаружила зернохранилище — то есть, на ней не было живых. Тел, распластавшихся темными пятнами в сиянии гневного заката, там было достаточно. Один раз мимо нас прошла группа плачущих женщин и детей, которых мои люди гнали в сторону старой крепости, где их было легче держать под стражей, чем в городе; но их было немного — даже их. Довольно большому числу, думаю, удалось бежать, и они, должно быть, направлялись к побережью; что касается остальных, то этим пламенным золотистым вечером в Эбуракуме было что-то вроде побоища. Что ж, это могло научить прибрежные поселения бояться Бога, а заодно и Артоса Медведя…
Мы подошли к узкой улочке у самых восточных ворот, свернули в нее, и тут же свирепые лучи заката исчезли, словно отрезанные ножом, и на нас нахлынули холодные воды сумерек. Где-то в середине улицы в открытом дверном проеме виднелся проблеск шафранного света, уже расплывающегося поперек дороги неярким желтым пятном. У двери стояло несколько Товарищей; они расступились в молчании неимоверно усталых людей, чтобы дать мне дорогу. Кто-то принес факел, зажженный, думаю, от тлеющей крыши или чьего-то брошенного очага; и в его свете я увидел, что пол у меня под ногами, хоть и белый от птичьего помета, падающего из прилепившихся под дырявой крышей ласточкиных гнезд, выложен тонкой мозаикой, а на оштукатуренных, вонючих стенах проступают не только пятна сырости, но и следы краски. Сбоку от меня была другая открытая дверь, и рядом с ней стоял один из Воинов Голубого Щита. Я взглянул на Флавиана, потом повернулся и прошел туда; человек с факелом последовал за мной.
Комната была довольно маленькой, но все равно самодельный факел оставлял стены в тени, и когда тот, кто держал его, поднял руку, весь свет сосредоточился на двух фигурах в центре. На низкой кровати с соломенным тюфяком лежала женщина; женщина, скрытая длинными прямыми складками пунцового платья, с мерцающим на голове золотым королевским венцом. А рядом, согнувшись, сидел мальчик лет четырнадцати, и одна его рука окружала защитным кольцом ее тело. На один кратчайший миг — один удар крыла — эта сцена застыла в сердце тишины, как пчела внутри слезы янтаря. Потом, когда я вошел, мальчишка вскочил на ноги, словно дикий звереныш, и рывком повернулся ко мне. Но женщина не шевельнулась, не дрогнула под прямыми складками пунцового платья, которые сбегали, ровные, как желобки на колонне, от белой шеи до неподвижных ступней.
— Не прикасайтесь к ней! — процедил он сквозь зубы. Я редко видел, чтобы кто-нибудь делал это по-настоящему, но у мальчишки это получилось. У него были белые, крепкие зубы, и мне показалось, что я смотрю на красивое, полное сил дикое животное, которое в любой момент может вцепиться мне в горло.
— Не смей к ней прикасаться!
И в тот момент я даже не осознал, что он говорит на — в некотором роде — британском языке.
Я медленно двинулся вперед, держа ладони открытыми и опущенными вдоль бедер.
— Я не прикоснусь к ней.
