— Уйдите, черт бы вас побрал! — бросил я голосам и шагам. Я прижимал мальчишку к себе так сильно, как только осмеливался. Я боялся бить его. Я всегда боялся бить людей; удар мог причинить слишком много вреда. Он сопротивлялся у меня в руках, как дикая кошка. Один раз ему удалось нагнуть голову, и он впился зубами мне в руку и не разжимал их; но его сопротивление становилось все слабее, потому что ему нечем было дышать. Я почувствовал, как его молодая грудь сражается за воздух, выпячиваясь и упираясь мне в ребра, и еще сильнее прижал его к себе.
— Прекрати это, ты, юный болван! Прекрати, или мне придется сделать тебе больно.
Но мои слова не дошли до его сознания.
А потом он внезапно обмяк у меня в руках, почти теряя сознание; я медленно ослабил хватку, позволяя ему втянуть воздух в легкие, и когда он смог снова держаться на ногах, отстранил его на длину вытянутой руки. Теперь он стоял достаточно спокойно, переводя дыхание глубокими, тяжелыми всхлипами, но я подозревал, что мне достаточно будет полностью разжать руки, и в следующее мгновение он снова вцепится мне в горло. И вдруг, глядя в его угрюмое, каменное лицо, я понял, что мог бы любить этого мальчика, если бы он был моим сыном. Этого мальчика, а не того сына, которого, как я знал в сокровенных тайниках своей души, воспитывала для меня другая ведьма среди моих родных гор. Я думаю, что и впрямь в это единственное мгновение мы оба испытали друг к другу чувство, близкое к любви, — настолько странны, своенравны и ужасны пути человеческого сердца.
Это мгновение прошло.
— Кто сказал тебе это? — спросил я. — Насчет плоти и крови?
Он сделал один долгий судорожный вдох, и ему удалось совладать со своим срывающимся дыханием.
— Моя мать. Но все знают, что это правда.
— Послушай… послушай меня, Сердик, и поверь мне: это
— Я не верю тебе.
— Ты должен поверить. В любой религии есть таинства; ты, наверно, уже достаточно взрослый, чтобы быть посвященным в таинства своей. Когда мы, называющие себя христианами, вкушаем нашего Бога, мы едим хлеб и пьем вино; остальное — это таинство. Но перед таинством хлеб бывает просто хлебом, как всякий другой хлеб, а вино — просто вином, как всякое другое вино.
— Это легко сказать.
— Это правда. В наших руках с телом твоей матери ничего не случится.
— Это тоже легко сказать, — но мне показалось, что в его глазах появился проблеск неуверенности. — Как я могу узнать, что это правда?
— Я не могу дать тебе никаких доказательств, кроме моего слова. Если хочешь, я поклянусь.
Какое-то мгновение он молчал, потом спросил:
— На чем?
— На клинке и эфесе моего меча.
— Меча, который должен загнать меня и мой народ в море?
— Это не делает его менее священным для меня.
Одно долгое мгновение он молчал, глядя мне прямо в глаза. Потом я отпустил его, вытащил меч из ножен и дал клятву. В свете факелов в сердце огромного аметиста проснулась сияющая фиолетовая звезда.
— Это печать моего прадеда, Магнуса Максимуса, императора Британии, — пояснил я, покончив с клятвой, и вложил меч обратно в ножны; и Сердик проводил взглядом огромный камень, а потом снова поднял глаза на мое лицо; в них был какой-то странный вызов и что-то еще — странное дальнозоркое выражение, словно он смотрел на расстояние не в пространстве, а во времени. Но он не произнес ни слова.
— А теперь мне пора идти, — сказал я.
Он сглотнул — и внезапно перестал быть мужчиной и снова стал мальчиком.
— Идти? Так ты… не собираешься убивать меня?
Я уже некоторое время назад заметил, что Бедуир вошел в комнату и стоит за самой моей спиной.
Теперь знакомый голос очень спокойно произнес у меня над ухом:
— Собирается!
— Нет, — возразил я. — Я не убиваю мальчиков. Возвращайся, когда станешь мужчиной, и я убью тебя, если смогу; а если сможешь ты, то ты убьешь меня.
— Может быть, я и сделаю это — в один прекрасный день, — пообещал он.
Но в то время я почти не обратил внимания на эти слова. Я повернулся к стоящему поблизости Флавиану.
— Возьми еще пару людей и присмотри за тем, чтобы он благополучно прошел ворота и три полета стрелы по дороге к побережью, — я снова посмотрел на волчонка, стоящего рядом со своей мертвой матерью. — После этого ты будешь действовать на свой страх и риск. Если наткнешься на кого-нибудь из Голубых Щитов или, достигнув побережья, обнаружишь, что ладьи уже уплыли, то это будет конец. Я больше ничего не могу для тебя сделать. А теперь убирайся.
Он перевел взгляд с меня на неподвижное тело на кровати — один долгий взгляд на нее и снова на меня — потом молча повернулся и пошел к двери. Флавиан направился следом, и я услышал, как он говорит тем двоим снаружи: «Вран, Конан, я хочу, чтобы вы…», — и шаги нескольких пар ног, удаляющиеся по узкой улочке.
Мы с Бедуиром стояли лицом к лицу рядом с кроватью в освещенной факелами комнате.
— Клянусь Богом, мне бы хотелось, чтобы его нашел я, а не этот идиот Флавиан, — заявил Бедуир. — Я мог бы все устроить, не беспокоя графа Британского.
Он никогда не употреблял этот титул, кроме как в насмешку.
— Как?
