Всего в нескольких шагах от того места, где мы стояли, была широкая и глубокая яма, возможно, некогда служившая дополнительным зернохранилищем, потому что на ее боковых стенках и на когда-то закрывавших ее бревнах все еще висели обрывки шкур, которыми она была выстлана. Ее невозможно было использовать снова, и я приказал сбросить в нее мертвых лошадей и засыпать ее на эту ночь всем, что попадется под руку, — комьями глины, мусором, кусками старой кровли. Это было легче, чем оттаскивать туши за крепостные стены и на достаточное расстояние от лагеря. Пока что ни у кого не было времени выполнить этот приказ, хотя первую из туш уже подтащили, и она лежала наготове; и лошади были созданиями Солнца, некогда священными среди Солнечных людей, а девять всегда было числом Силы.
— Положите ее в старую зерновую яму до того, как туда сбросят лошадей, — распорядился я. — Трижды три лошади над ее телом должны будут уберечь нас и не закроют от нее тепло наших кухонных костров.
И прежде чем кто-либо успел снова возразить, велел, чтобы мне принесли пару багажных веревок, потому что мне не хотелось швырять ее в могилу как попало, словно дохлую кошку на кучу мусора; пока кто-то пошел выполнять мой приказ, а остальные стояли вокруг — думаю, не многие, даже из ее собственного племени, горели желанием прикоснуться к ней — я сбросил с себя старый, выцветший плащ, расстелил его на земле и перенес на него бедное изувеченное тело. Она весила не больше, чем ребенок, и в ней еще немного сохранилась гибкость жизни, так что я смог положить ее пристойно, а не в той скрюченной позе, в которой мы ее нашли. Бедуир опустился рядом со мной на колени, помогая мне потуже стянуть темные складки.
— Закрой ей лицо, — сказал он, а потом добавил: — Я отнесу ее.
Но мне казалось, что каким-то образом я был за нее в ответе. Я покачал головой и поднялся на ноги, держа на руках маленькое, туго спеленутое тело, а потом вышел с ней наружу, туда, где зиял в свете факелов темный провал старой зерновой ямы. К этому времени вокруг столпилась половина лагеря, но я не слышал никаких звуков, кроме негромкого бормотания, раздававшегося то тут, то там, когда люди смотрели друг на друга или на мою ношу и делали знак Рогов. В конце концов, веревки нам так и не понадобились, потому что Голт и Левин, превратив все это в шутку — но в мягкую шутку — спрыгнули в яму, и один из них, стоя на плечах у другого (они очень любили дурачиться вместе, как пара акробатов), взял у меня девушку и, соскочив со спины своего пригнувшегося товарища, осторожно положил ее на грубую землю. Мы накидали в яму свежего папоротника, чтобы прикрыть тело, и парни заботливо закрепили над ним спущенные сверху балки, чтобы основной вес лошадей давил на них, а не на нее. Потом Левин снова вскарабкался на плечи друга, ухватился за край ямы, вылез наружу, не обращая внимания на протянутые на помощь руки, и повернулся, чтобы вытащить за собой и Голта. Но яма была слишком глубокой. Они едва могли соприкоснуться кончиками пальцев, но им было никак не схватиться за руки. Какое-то мгновение я видел, как они посмеиваясь смотрят друг на друга — один вверх, из ямы, которая стала могилой, другой вниз, в яму, — и тянутся друг к другу руками. Потом кто-то сбросил Голту конец завязанной узлами веревки, и юноша достаточно легко выбрался наружу и вскоре, чуть запыхавшись, снова стоял среди нас.
Все было закончено, и большинство усталых после сражения людей начали понемногу расходиться, а те, что остались, снимали сбрую с мертвых лошадей, прежде чем сбросить их в яму. Я повернулся и пошел проверить, весь ли обоз благополучно вошел в крепость, и посмотреть, в каком состоянии находятся колодцы. Все было так, как я и ожидал; они были завалены. В одном из них, очень глубоко, была вода, которой, во всяком случае, должно было хватить раненым; остальным предстояло обходиться без нее до тех пор, пока утром лошадей не поведут к реке на водопой.
