И мы углубились в лощину, где только что проснувшиеся мелкие, коричневато-серые коровы поднимали головы и, переступая с ноги на ногу, смотрели, как мы проходим мимо; пересекли ручей, журчащий под чахлыми, покрытыми мхом кустами бузины, и вышли на тропинку, ведущую к этой деревне или ферме. Вереск подступал к самому подножию окружающей ее торфяной стены, и даже когда мы зашли внутрь и нам навстречу выбежали маленькие остроухие охотничьи собачки, которые растягивали пасть от радости при виде своих вернувшихся хозяев, карликовые кусты и вереск, покрывающие горбатые торфяные крыши, продолжали придавать деревне сходство с рощей. Девушка направилась к самой длинной землянке, стоящей — обыкновенный торфяной бугорок с растущим над дверным проемом чахлым кустом боярышника — в центре всех остальных. Она нырнула в темноту под грубой резной притолокой, и когда я последовал за ней, мне пришлось почти что опуститься на четвереньки, чтобы протиснуться в отверстие, которое больше походило на вход в звериную нору, чем на дверь в человеческое жилище. Зловоние, исходящее из мрака, тоже было звериным, тот же самый лисий запах, что держался вокруг моей спутницы; и я на мгновение задохнулся и ослеп от густого, вонючего торфяного дыма, так что если бы не предостерегающий крик девушки, я кубарем скатился бы вниз по четырем неровным ступенькам. А так я достаточно неуклюже преодолел их, спотыкаясь и хватаясь за стены, и, оказавшись у подножия лестницы, обнаружил, что не могу выпрямиться в полный рост под ивовыми копьями, поддерживающими крышу.
Молодые воины и их собаки вошли следом за мной, и с их приходом в землянке стало очень тесно. У меня начало проясняться в глазах, и, поморгав, я разглядел тех, кто находился там с самого начала: пару седобородых старцев, трех-четырех довольно молодых женщин и кучку собак и детишек, барахтающихся вокруг только что разожженного центрального очага. Воины, которые вошли последними, казалось, были единственными молодыми людьми во всей деревне, и я спросил себя, были ли они действительно братьями или же девушка просто использовала это слово в том смысле, в каком мы в Товариществе иногда называли себя братством. Я так никогда и не разобрался как следует в отношениях Темных Людей, может быть, потому, что они не вступают в брак, как мы, а, похоже, считают всех женщин общими.
Девушка прошла прямо к седоволосой старухе, которая сидела на низком табурете, почти на корточках, у очага, — непристойно жирное существо с толстыми ляжками и отвисшими подбородками, которое дышало тяжело, как огромная жаба, — и, бросившись на землю рядом с ней, разразилась быстрым потоком слов на своем языке. Я ничего не понимал, но знал, что она рассказывает старухе обо всем, что произошло в форте; а мужчины и женщины, набившиеся в большую землянку, слушали ее и наблюдали за мной. Я все явственнее ощущал на себе их глаза, которые видели все, не выдавая ничего взамен; а девушка и старуха разговаривали — вопрос и ответ, вопрос и ответ — на своем быстром непонятном языке, который напоминал мне дождь, стучащий в грозу по широким листьям. Молодые женщины, стоящие у стен, начали с тихими причитаниями раскачиваться взад-вперед, приступая к ритуальному оплакиванию. В землянке стало так душно, что мне показалось, будто в ней совсем нет воздуха, только торфяной дым и лисья вонь.
Наконец старуха подняла глаза, отбросила за спину похожие на паутину волосы и скрюченным землистым пальцем поманила меня к себе. Я подошел и встал перед ней, пригнувшись под низким потолком, и она откинула голову назад и сделала пальцем еще один знак, на этот раз вниз.
— На колени, встань на колени, Солнечный Человек. Как я могу разглядеть тебя, а тем более — разговаривать с тобой, если ты стоишь надо мной и твои плечи поднимают крышу?
— Делай, как она говорит, — пробормотала девушка. — Она — Старейшая.
Я опустился на колени и откинулся на пятки, так что мое лицо оказалось ненамного выше лица старухи, сидящей на своем табурете, и она наклонилась вперед, вглядываясь в меня блестящими жабьими глазами.
— Ты — тот, кого называют Артос Медведь?
— Я Артос Медведь, Старейшая.
— Так, говорили, что ты высок, как ель, и светловолос, как мышь, и это правда. Говорили также, что ты пришел, чтобы отогнать Раскрашенный Народ назад, на север, а Морских Волков — обратно в море.
— И кто же это говорил, Старейшая?
— Может быть, дикие гуси, когда улетали на север, или ветер, посвистывающий в горной траве.
Она внезапно выбросила вперед руки, похожие на скрюченные когтистые лапы, схватила ими мое лицо и притянула его почти вплотную к своему. Ее дыхание пахло диким чесноком и старой больной плотью, и мне хотелось не смотреть в ее темные глаза, которые свет покрывал мутным налетом. Даже сейчас я не уверен, выдержал ли я взгляд этих сощуренных глаз потому, что решил не отводить свой, или же потому, что не смог бы этого сделать, даже если бы попытался.
— Значит, малышка умерла? — произнесла она наконец.
— Да.
— И вы положили ее в яму, а над ней — девять боевых коней.
