Дверь, заскрипев, отворилась, и, возникнув из полумрака, в камеру заглянул Стражник.
— Ты проснулся?
— Разумеется. Было бы довольно легкомысленным с моей стороны проспать собственную казнь.
— Ты пойдешь мирно? Без магии?
— Такова была сделка.
По крайней мере, он надеялся, что это все еще в силе — Тимерус ничего бы не выиграл, нарушив слово и причинив Монике вред после того, как все будет кончено. Великий Регент останется верным своему обещанию, ему приходилось повторять это себе снова и снова. Другой вариант был слишком ужасным, чтобы о нем размышлять.
— Тебе нужна помощь с этим креслом?
— Как великодушно с твоей стороны предложить это, — язвительно ответил Эремул, хотя, по правде говоря, он был несколько удивлен искренностью, прозвучавшей в голосе стража. Доблестные Алые Стражники не упустили ни одной возможности, чтобы досадить ему во время заключения. Как лучше почтить последние дни осужденного, нежели мочиться в его еду или угрожать спалить книгохранилище и работу всей его жизни вместе с ним? Что бы ни говорили о некомпетентности маршала Браки, когда речь шла об обеспечении безопасности города, новый командующий Алой Стражей был непреклонен в том, что касалось поддержания стандартов в сфере мелочной жестокости.
В глазах этого стражника не было никакой злобы. Только появился тихий испуг, когда он подошел, взялся за кресло Эремула и выкатил его из камеры в подземелья, которые занимали самый нижний уровень темной громады Обелиска. Вдоль стен тянулись факелы, освещая плиты и инструменты, столь хорошо знакомые Эремулу. Личность, которой он некогда был, умерла в этом месте, умерла, чтобы возродиться как Полумаг. Было вполне уместно, что оно послужит ему последней остановкой сейчас, прежде чем искалеченная пародия на человека, которая пережила Отбраковку много лет назад, покинет сей мир навсегда.
— Почему ты это сделал? — спросил стражник, везя Эремула вверх по лестнице, ведущей на первый этаж. — Ты был героем. Зачем устраивать заговор, чтобы разрушить город, который ты помог освободить от тирана? В этом нет никакого смысла.
— Кто ж может понять разум безумца, — ответил Эремул в шутку.
Он устал заявлять о своей невиновности. Это ничего бы не изменило. Он и Лорганна будут в полдень повешены, мир по- прежнему будет вертеться, люди — продолжать сражаться, и трахаться, и умирать, и всем будет по барабану, что он умер. До последнего времени и ему было бы все равно, но теперь он ощущал острое чувство сожаления, что покинет Монику так неожиданно, даже не попрощавшись. Только он нашел что–то ценное в своей жизни, как это сразу же безжалостно у него отобрали.
«Убивает именно ирония». К счастью, боги были мертвы, или он обвинил бы их в наличии чувства юмора.
— Моя старушка–мать так не думала, — неожиданно сказал стражник.
— Что не думала? — Прежний стоицизм Эремула теперь его оставил.
В животе у него бурлило от нервного возбуждения, броня гнева и негодования, которая не пускала в его душу чувство ужаса, перестала защищать, когда приближалось решительное мгновение.
— Не думала, что ты безумен. Она приходила к тебе за помощью. Ты дал ей лекарство от боли в суставах. Она сказала, что ты не принял платы.
Эремул нахмурился, пытаясь припомнить тот случай, о котором говорил стражник. Недели после смерти Салазара слились в единое неясное целое со всем тем, что произошло с тех пор.
— Я не помню. Как она себя чувствует?
— Она ходит гораздо лучше.
— Некоторым из нас везет, полагаю.
Они вышли из лестничного колодца и приблизились к двойным дверям Обелиска. Эремул закрыл на миг глаза, ощущая нежный ветерок, омывающий вестибюль, наслаждаясь этими последними секундами спокойствия перед постыдным маршем — или точнее сказать «прокатиться в коляске»? — к казни через повешение. Увижу ли я ее лицо в последний раз, подумал он.
Капли дождя застучали по его голове, и он наконец открыл глаза. Грозовые тучи застилали небо от края до края. Не будет ему последнего славного мига в лучах солнца — только возможность промокнуть до нитки в качестве любезности, оказанной осенней бурей.
«Но, с другой стороны, ничего иного я и не ожидал».
Пока его везли через внутренний двор, за ними пристроились другие стражники из казарм с обеих сторон. Некоторые навели на него арбалеты.
— Готов умереть, получеловек? — усмехнулся один из офицеров.
Проигнорировав его, Эремул сосредоточил внимание на улицах, пока они двигались на восток, а затем — на юг, к Крюку. Квартал Знати разграбили несколько месяцев назад, и с тех пор все стало еще хуже, по мере того как Белая Госпожа продолжала вывозить из города ценности. Сонливия созрела для бунта, и женщина, которая представлялась Лорганной, быстро использовала это в своих целях.
