А пока очередной этап смертной битвы (за любовь — одних и за власть — других) еще не начался. За праздничным столом все мило улыбались друг другу: бароны, разумеется, фальшиво и злобно, а Тристан с Изольдой — так даже вполне искренне. Влюбленные, нашедшие друг друга и тем счастливые, они сейчас любили всех на свете.
Им, в сущности, хватало уже того, что они видят друг друга, едят за одним столом и спят под одной крышей. А ведь король по старой традиции приказал стелить Тристану в своих собственных покоях, и только в первую брачную ночь племянник спал отдельно — даже по валлийским и корнуоллским законам это считалось правильным, а уж с ирландскими-то строгостями и вовсе присутствие постороннего мужчины, сколь угодно близкого жениху, было абсолютно недопустимым.
Одним словом, поначалу Маше и Ване понравилось в Тинтайоле. В их душах поселилась легкомысленная, наивная, почти детская уверенность: все будет хорошо. У них будет масса возможностей для тайных встреч. Ведь выше них в государстве — только король, и король искренне любит обоих, а значит, никогда ничего не заподозрит. А на остальных — наплевать. Впрочем, они готовы взять в союзники хоть весь королевский двор. А вот если кто-нибудь будет уж слишком рьяно выступать против королевы и ее личного телохранителя… Что ж, по отношению к таким господам они будут жестоки. В полном соответствии с местными законами. С волками жить — по-волчьи выть. И — вот удивительно — даже эти грядущие расправы казались романтичными, а уж сами тайные встречи заранее пленяли многообразием вариантов и острым, пряным, пьянящим вкусом запретного плода.
Когда они впервые после своего «свадебного» морского путешествия, истосковавшись за полтора дня друг без друга сильнее, чем за всю предыдущую жизнь, уединились наконец в саду и губы их встретились в торопливом порывистом поцелуе, а тело прильнуло к телу, словно не замечая одежды, и руки блуждали по спинам, а ноги уже непроизвольно сплетались, почти переставая служить опорой, — и все это с оглядкой, с напряженным ожиданием в каждой томно звенящей мышце — вот тогда они оба и испытали сильнейшее, новое и ни с чем не сравнимое удовольствие — сладость греховной любви.
А потом Тристан достал из-под одежды небольшой кувшинчик, в который были перелиты остатки скотча, и, расплескав сказочно прекрасную жидкость по трем кубкам, они выпили за свою удачу вместе с подошедшей Бригиттой, стоявшей до этого за кустами и оберегавшей их покой, если только можно назвать покоем этот щемяще-сладкий страх, этот всепоглощающий нежный трепет.
Может, ради таких мгновений они оба и прожили свои предыдущие жизни?
Но уже через три ночи сквозь эйфорию бурной, неистовой страсти проглянули первые зыбкие очертания суровой и запутанной реальности.
Лежа на своей холостяцкой койке и возбужденно-тревожно прислушиваясь к звукам, доносившимся с королевского ложа, Тристан вначале, как обычно, рисовал себе в воображении картины, одна бесстыднее другой, которые не вызывали в нем ревности, а только все более острое, яркое, неодолимое желание, но потом… До него донеслись стоны Изольды.
Это не были стоны боли.
И словно какая-то очень важная струнка лопнула в душе юного любовника. Да, он был стареющим героем, но любовником-то был юным, ранимым и неопытным. А потому в ту самую секунду ощутил очень болезненный укол прямо в сердце. И тогда, чтобы не закричать, Тристан вцепился зубами в подушку.
Что-то вопиюще неправильное было во всем происходящем сейчас с ними. Какая это, к черту, высокая трагедия — это же просто жалкий фарс, комедия абсурда!
Маша была не намного, но старше Ивана, а главное, она была опытнее. Она прожила жизнь, в смысле личную жизнь. У нее был муж, за которого сдуру выскочила еще на втором курсе, а на пятом уже развелась, и после было несколько, возможно много, мужчин. Иван одно время подозревал даже, что очень много. Эти мысли заводили, будоражили его, вызывая горьковато-упоительную мешанину чувств. Он даже не называл это ревностью, может, потому, что стыдился признаться в почти шизоидной ревности к незнакомым, а потому бесплотным для него призракам прошлого.
