Ворота оказались закрыты, однако в приотворенную калитку легко было зайти, не потревожив скрипучих петель. И она вошла. Она сразу услышала прерывистое дыхание и тихие стоны. Кто-то шевелился здесь, совсем рядом, за стогом сена, и стог легонько покачивался. Изольда сделала шаг, другой, третий и… перестала дышать: прямо перед нею, на расстоянии трех вытянутых рук, не более, освещенная яркими солнечными пятнами, сидела ее служанка. Ноги абсолютно голой Бригитты были раскорячены, как у лягушки, а руки, поднятые над головою, держали перевернутый бочонок, из которого явно иссякающей струйкой текло на юную высокую девичью грудь странное розоватое пиво. Тристан же, стоявший на четвереньках, допивал и долизывал это пиво уже не с груди, уже гораздо ниже, и Бригитта дрожала, ерзала и извивалась все сильнее, все конвульсивнее. Наконец она простонала:
— О, ради Христа, иди, иди ко мне!..
И Тристан едва ли не в прыжке резким толчком вошел в нее. Бригитта на мгновение замерла, как неживая, и приоткрыла глаза…
Их взгляды встретились — взгляд королевы и ее камеристки. Ужас, животный страх смерти расширил зрачки ирландской девчонки, превращая зеленые кругляши радужной оболочки в черные, бездонные провалы, но уже в следующий миг невероятной силы оргазм накрыл все ее существо, и, закричав, Бригитта потеряла сознание. А Тристан, почуяв неладное, хотел оглянуться, но и его настигла столь мощная любовная судорога, что молодой рыцарь даже шеи повернуть не сумел, а повалился обессилено одним недвижным телом на другое.
И тогда, словно вспугнутая птица, Изольда ринулась наружу.
«Ненавижу, ненавижу, ненавижу! — стучало в мозгу неотвязно. — Кого? Ну конечно же ее, эту рыжую девку, подлую, гнусную предательницу, лгунью, безбожницу, развратницу…»
«Развратницу», — повторила про себя Изольда.
Развратница — это было ключевое слово в списке обвинений. Отчего же? Разве это самый страшный грех? И вдруг Изольда поняла. Она ведь, собственно, не ревновала. Любимого Тристана вообще простила сразу. Она сама виновата, она неправильно поговорила с ним, она обидела его и не попыталсь утешить, она самолично толкнула его в объятия Бригитты, а эта рыжая курва опоила ее славного героя и, по существу, изнасиловала.
«Ну, это уж тебя заносит, подруга, — прервала она излишне эмоциональный поток собственных мыслей. — Разве такого могучего во всех отношениях рыцаря можно изнасиловать? Его можно только очаровать, увлечь, совратить. Вот именно. Почему ж так легко удается Бригитте совращать мужчин? Почему?»
О, как долго шла к своей большой настоящей любви Мария! И с каким трудом дается теперь любовь Изольде! Небесная, земная, платоническая, плотская — все нелегко, путь к любви — сплошное преодоление себя. А эта бестия!.. Под Марка лечь? Пожалуйста, запросто! Тристана, едва ей знакомого, обласкать самым откровеннейшим и непристойным образом — ради Бога! А как легко еще раньше удавалось ей уводить с собою любого мужчину, любого юношу и удовлетворять их одними лишь пальцами и ртом, и постигать вершины разврата, сберегая при этом свою драгоценную девственность! Как легко!
А она, Маша-Изольда, именно этого всего и не умела. Ей хотелось, порою нестерпимо хотелось быть развратной, простой и бесстыдной, как кошка, но она всегда стеснялась слишком откровенных поз, слишком яркого света и всех этих буйных ласк губами и языком.
И все недополученное от нее Тристан получил теперь от Бригитты.
Нет, Изольда испытывала не ревность. Она тоже испытывала зависть. Жгучую и постыдную зависть, переходящую в лютую ненависть.
Но она прекрасно знала, что не умеет злиться подолгу. Поэтому, едва дойдя до своих покоев, поспешила призвать к себе двух рабов.
Уже перед самой лестницей наверх еще одна мысль догнала ее и ужалила, точно пчела: «А ведь Бригитта будет теперь для меня непобедимой соперницей. Во-первых, Тристан, познавший любовь земную, и оправдавший собственную измену моей неизбежной двойной жизнью, не станет отказывать себе в маленьких радостях время от времени. А во-вторых, Бригитта в низости своей (а раз уж началось падение, его теперь точно не остановить!) будет иметь возможность диктовать мне, хозяйке, условия. Ведь иначе, попробуй я только перечить ей, все, что известно Бригитте, станет известно Марку и его двору. Я буду изгнана с позором, а Тристан казнен. Или наоборот».
Она не могла вспомнить, как правильно, как было в истории. Да и бессмысленно теперь вспоминать. Жизнь ее катилась куда-то совсем не по легенде. Все красивые древние поэмы и романы уже не имели к этому кошмару никакого отношения. А жить было все-таки надо.
«Только не раскисай, королева!» — приказала она себе.
