Особенно нравилось Тристану место про «раздутую» одежду. И еще хорошо про плоский камень. Чтоб ему, этому Бирюлькину самому на такие «плоские» камни прыгать! Острые, зубастые обломки торчали повсюду на берегу. Любой парашютист знает, что это такое — приземлиться на каменное крошево. А еще парашютисты обычно дергают за кольцо не в ста метрах от земли и босиком, как правило, не прыгают, если, конечно, не собираются вписаться в Книгу рекордов Гиннеса.
Тристану и здесь повезло. Гиннес остался бы доволен. Ветер дул в сторону моря, и отчаянный корнуоллский диверсант дотянул до полосы прибоя. Дотянул. И хотелось упасть, хотелось в прохладную воду окунуться, а надо было бежать. И он побежал израненными пятками по мокрому крупному песку, бежал и оглядывался, пока часовня на горе не скрылась из виду за массивным утесом. И… тут же почти упал под лошадь. Лошадь узнала его. Большой, сильный, добрый и надежный, как собственная правая рука, оруженосец Курнебрал, усмехаясь в бороду, протягивал ему широкую ладонь.
— Как ты узнал, что я буду здесь?
— Служба такая, мой господин. Да и люди добрые подсказали. А что за странное одеяние тащишь ты за собою по песку, Тристан?
— А, пустяковина, — отмахнулся Тристан, но видя, что оруженосец внимательно разглядывает стропы и спутанный ком парашютного шелка, счел необходимым пояснить: — Это специальная рубашка для прыжков с большой высоты. Изобрел весною от скуки, когда в сторожевом домике куковал.
— Доброе изобретение, — похвалил Курнебрал. — Хотел бы и я с его помощью полетать, как птица небесная.
— О нет, мой друг, — разочаровал его Тристан. — Нельзя так искушать судьбу. Когда я был там, наверху в часовне, Бог велел мне сжечь крылатую рубашку, если останусь жив. Ибо человек — не птица, не пристало ему летать. Гордыня это.
— Что ж, как скажешь, сэр, разведем костер и сожгем.
При слове «костер» Тристан вздрогнул и быстро спросил, едва не заикаясь:
— А… а Изольда?!
— Все будет в порядке, сэр Тристан. Она жива. Мы едем сейчас к лесу. Я там припрятал одежду и оружие для тебя. Мы устроим засаду, и ты освободишь ее.
— От кого же? — поинтересовался Тристан деловито.
— А вот от кого…
Будинас первым прискакал на площадь, уж больно конь его был славен быстроногостью и осанкой. Королевский гонец отстал, и потом его уже никто не собирался слушать.
— Люди добрые! — закричал Будинас. — Слушайте все! Истинную правду расскажу вам. Тристан Пожал из-под стражи и остался жив. Тристан вернется сюда. Ты слышишь, король Марк? Я долго был норным твоим вассалом и сенешалем у тебя служил. Я вправе сегодня дать тебе совет. Не казни Изольду! Ты видишь, сам Господь наш, рожденный Пресвятою Девой, восстает против тебя, против решения твоего о жестоком смертоубийстве. Бог накажет тебя за это неправое дело. Изольда ни в чем не созналась, и доказательств у тебя нет. Значит, она неповинна. И людская молва не на твоей стороне, король. А бароны, подбившие тебя на эту казнь, разве о тебе, Марк, думают они сегодня?! Они с Тристаном и королевой счеты сводят. Помилуй Белокурую Изольду, пока не поздно, Марк, и тебя будут вспоминать в веках добрым словом.
Мрачнее тучи сделался Марк, слушая Будинаса. Потемнело лицо его, наливаясь кровью. И молчал король, словно отравленный кусок застрял у него в горле — не проглотить, не выплюнуть.
— Не боишься ты Божьей кары, Марк. Понимаю: уже не боишься. Потому как свет тебе не мил, ни земной, ни небесный. Видно, сильно застит твой взор ревность и злоба. Не дорожишь ты грешной душой своей, так подумай о бренном теле. ТРИСТАН ЖИВ! Ты не понял, Марк? Он не простит тебе смерти Изольды, которую, рискуя жизнью своей, добыл для тебя же в бою. Не сносить тебе головы, Марк, если поднимешь руку на молодую жену. Ох, не сносить!
От речей таких совсем ополоумел король Марк и взревел на всю площадь:
— Вон отсюда, Будинас!!! Или я велю тебя сжечь вместе с нею. Пока еще я — король Корнуолла и не позволю никому указывать мне! Римский Закон велит казнить неверных жен, и Изольда примет сегодня смерть из рук моих. Приступайте! А до Тристана мы позже доберемся!
— Римский Закон велит нам любить всех людей, ибо они братья наши во Христе, — тихо проговорил Будинас и пришпорил своего жеребца, дабы не видеть, как языки жаркого пламени из самой гущи терновника обнимут хрупкое тело прекрасной королевы.
