Поэтому мы имели государственную идеологию, застрявшую где-то в тридцатых годах двадцатого столетия и совершенно не важно, что с тех пор полвека прошло, обстоятельства поменялись, поменялся и социализм, и капитализм, которому апологеты коммунизма свое учение противопоставляли. И в итоге вся пропаганда наша била в пустоту, какая уж тут вера в неизбежную победу коммунизма, скажи такое серьезному человеку, подумают, что ты либо идиот, либо провокатор, не известно еще что хуже.
И главное, было совершенно не понятно, как сломать эту косность и при этом не уничтожить всю систему. Нужна была дискуссия, поиск новых целей и задач, новое в конце концов понимание самой идеи коммунизма. Ну глупо же в действительно опираться на жившего сто тридцать лет назад Маркса и молиться на его «манифест коммунистической партии». Пора признать, что этот этап мы преодолели, женщин от бытового рабства освободили, забрали у капиталиста право на владение средством производства, отдали всю власть пролетариату — ха-ха, как же конечно, бред сивой кобылы, но пусть — ввели всеобщее образование и самое лояльное в мире в мире трудовое законодательство. То, что коммунизм не наступил, не делает учение Маркса ошибочным, — невозможность нахождения всех ответов на вопросы математики в учебнике алгебры за шестой класс, не делает саму книгу бесполезной, — просто нужно двигаться дальше.
Только вот как и куда двигаться? Проблема в том, что послезнание тут мне помочь не могло, не было в будущем стран победившего коммунизма, после грянувшего в конце двадцатых кризиса остались только страны проигравшего капитализма. Ну и Китай, но не считать же его коммунистическим, Китай к этому времени уже тоже был как тот Троцкий. Была байка, — впрочем, подтверждений ее даже моя идеальная память не сохранила — что вроде как Ленин его редиской назвал, красным снаружи и белым внутри, ну вот и китайцы тоже только внешнюю атрибутику сохранили фактически.
В 1917 году все было просто и лозунги были простые. Землю — крестьянам, фабрики — рабочим, интеллигенции — тюрьма, дворянам — штык в пузо. За это люди готовы были идти вперед и умирать. Потом была индустриализация и опять же все понятно — мы строим заводы сегодня, чтобы завтра жить лучше, с войной еще проще — убивай ты, чтобы не убили тебя, потом восстановление. Но годы идут, а качественного скачка все не происходит и тут уже даже самые тугие начинают задавать вопросы.
Что с этим делать, я не имел ни малейшего представления, и поэтому на пустой странице в моем блокноте так и осталось одно сиротливое слово «Идеология», подкреплённое тремя большими и очень удручающими вопросительными знаками.
Ну и конечно о разговоре этом, об откровенности высказанной жене Горби, я потом пожалел. И так сложные отношения с Раисой Максимовной после этого дня стали совсем прохладными. Горбачева ведь на самом деле отнюдь не из семьи партноменклатуры вышла, отец ее — обычный работник железной дороги, не какой-то там большой начальник, ну и показалось мне, что можно с женой говорить честно. С кем если не с ней? Но видимо тридцать лет «околопартийного» стажа уже сказались — не могли не сказаться, точка зрения, как известно, определяется точкой сидения — на мироощущении.
Что ж тут сделаешь, остается признать себе, что это была ошибка и не забывать в дальнейшем поглядывать через плечо. В том, что Раиса может мне как-то навредить я сильно сомневался, без мужа-генсека она сама — никто, ноль без палочки, нет ни одного варианта, при которой ей как-то удастся сохранить положение без меня. Чай не при капитализме живем, унаследовать «капиталы» и «положение» в СССР нельзя. Ну почти нельзя, главное тут на кавказские и среднеазиатские республики не смотреть, где подобное сплошь и рядом, а так конечно…
А с другой стороны, от мысли, что остаток жизни в этом теле придется провести вместе с этой женщиной, на душе становилось неуютно. Тоже ведь человек, а не робот. Впрочем, над этой проблемой я подумаю потом, сейчас на повестке у нас Пленум. От его результатов и будем играть дальше.
23 апреля 1985 года, Москва, СССР
