В СССР очень долго боролись против «фракционности». Фактически искореняли любое инакомыслие, есть только линия партии и колебаться можно исключительно вместе с ней. Из-за этого никакая открытая критика вышестоящих «товарищей» была, по сути, невозможна, и весь политический процесс ушел «под ковер». Да и там тоже все старались действовать как можно осторожнее, дабы чего не вышло. Получалось, что Черненко уже при смерти, а команды в будущей борьбе за власть еще не оформились до конца. Даже в Политбюро еще далеко не все знали, кто «их кандидат», про уровни ниже даже говорить нечего.
— Мы тебя поддержим, — было видно, что Громыко эти слова даются непросто, и что желание занять главное кресло страны глава МИДа в себе поборол не до конца. Вот только, видимо, Андрей Андреевич понимал, что за него вряд ли проголосуют, а Романов — номер два в списке претендентов — вряд ли оставит за ним даже ту должность, которую он сейчас занимал.
— Хорошо, Андрей Андреевич, если нужно, я готов. Это правильно, нужно объединить усилия в самый важный момент.
Дальше обсуждение уже пошло проще, принципиальное решение о сотрудничестве, а также «распределении долей в предприятии» было найдено, и пошли уже технические вопросы.
10 марта 1985 года; Москва, СССР
Черненко умер в 19 часов следующего дня. Я точное время смерти естественно знать не мог, однако дату — вполне, благо это при моей уже жизни было, поэтому начал обзванивать своих сторонников с самого утра, настраивая их быть готовыми к «старту избирательной кампании» прямо сегодня.
В семь вечера отзвонился Чазов и сообщил главную новость, после чего события завертелись с умопомрачительной скоростью.
В этот день в воскресенье 10 марта в Москве были почти все члены Политбюро. Не было Романова, который — и это очень интересный вопрос кто надоумил бывшего хозяина Ленинграда отлучиться в столь сложный момент — отдыхал на Куршской косе. Не было Щербицкого и Кунаева, глава КазССР летел из своей столицы, а Владимир Васильевич и вовсе был в США и успеть к голосованию шансов практически не имел.
На собранном мною в 9 вечера «предварительном» заседании Политбюро присутствовали Громыко, Воротников, Соломенцев, Алиев, Тихонов, Гришин и я. Это из непосредственно членов Политбюро, плюс тут были кандидаты в члены и секретари ЦК. И собственно расклад был уже ясен фактически всем присутствующим.
При теоретическом голосовании в полном составе у меня было пять голосов и пять могли проголосовать против. За меня были Громыко, Воротников, Соломенцев и Алиев — последний с оговорками, но скорее «да» чем «нет». У группы «оппозиции» основной проблемой было то, что главного кандидата они между собой определить так и не смогли. На пост генерального теоретически могли претендовать и Гришин, и Романов и Щербицкий и даже Тихонов, который был старшим из членов Политбюро и на этом основании чувствовал свой авторитет. Разве что Кунаев совершенно точно тут шансов не имел и даже не пытался дергаться.
Одновременно с этим большая часть кандидатов и секретарей ЦК была однозначно за меня. Там сидели «молодые волки» — ха-ха молодые, по шестьдесят лет, юнцы совсем — которые видели в моем избрании шанс столкнуть стариков и самим пролезть на верхушку власти. Избрание же условного Тихонова в свою очередь наоборот продолжило бы тренд на устаревание Политбюро, закрывая таким образом следующему поколению путь на вершину еще лет на пять-семь
— Товарищи, — первым слово взял Громыко как один из патриархов советской политики. — Смерть Константина Устиновича — это большая для нас всех и всего советского народа утрата, однако государство не может существовать без руководства. Предлагаю согласовать позиции и обсудить кандидатов на этот пост.
— Подожди, Андрей Андреевич, — встрял Гришин, — тут не все собрались, не хватает Кунаева, Щербицкого, Романов задерживается.
