На Горе таких женщин не наказывают, но вожделеют. Их не унижают, их разыскивают. Ими, как драгоценностями, украшают сцены торгов. Их покупают и продают, обменивают и дарят, крадут и устраивают войны. Общество не желает обходиться без них.
Разве после этого они не объекты желания, не товары высокого спроса?
Они повинуются и встают на колени, служат и целуют. С ними мир становится богаче.
Они красивы, желанны, изящны, и они принадлежат.
Уверен, рабыня — один из самых прекрасных и самых ценных компонентов в высокой культуре. В своих коротких ярких туниках они добавляют радости и очарования рынкам, паркам и улицам города, и даже отдаленным тихим дорогам сельских регионов.
Мир становится в тысячу раз богаче, глубже и прекраснее благодаря их существованию.
И насколько жалка и бедна была бы пуританская и диктаторская культура, если такая сможет существовать, не оставляющая им места, отказывающая им в их самых глубоких удовольствиях.
Мне вспомнилась Сесилия, какой она была, когда ее только что забрали с Земли. Как она боролась и сопротивлялась настойчивым шепотам своего сердца, как она еще в бытность свою на Земле в течение многих лет пыталась отрицать свои самые глубинные потребности. И все же, даже на Земле, ясно понимая столь многое, например, то, что она была, желала быть и должна была быть собственностью мужчины, презренной, покорной, униженной рабыней сильного мужчины, она, послушная своему окружению, образованию, обучению и пропаганде, неистово боролась против этих символов и истин. С каким отчаянием она боролась против них!
Фактически, то, что она развлекалась тем, что соблазняла, а потом отвергала молодых людей и мужчин, наслаждаясь тем страданием, которое она вызывала в запутанных их собственной культурой, смущенных слабаках, стремящихся произвести на нее впечатление, умиротворить и понравиться ей, было ее реакцией на острую раздвоенность, которую она чувствовала между своей собственной сексуальностью и такими мужчинами, продуктом войны между ее генетической природой и потребностями, и энкультурацией текущей обстановки, предписывающей ей истерично пытаться противостоять настойчивым требованиям ее снов и фантазий. Таким образом, на Земле, ее отношения с мужчинами были своеобразной компенсационной местью за ее собственное несчастье и горькие расстройства. Казалось, ей доставляло большое удовольствие, флиртовать и возбуждать мужчин, лишь только для того, что чтобы затем отвергнуть и поиздеваться, благо ни один из них не имеет возможности взять ее в свои руки, раздеть и, бросив к своим ногам, научить ее тому, что она женщина.
А затем Царствующие Жрецы, в своих собственных целях, перенесли ее на Тюремную Луну. Там, в страхе за свою жизнь, во время набега кюров, она объявила себя рабыней, а рабыня уже не может забрать такие слова обратно, поскольку она теперь рабыня. Понимала ли она в тот момент это или нет, но она стала рабыней. Позже, в далеком мире, в Стальном Мир, дрейфующем далеко от Тюремной Луны, работорговцы, находившиеся там, просто взяли ее в свои руки и, поскольку ее особенности это позволяли, обеспечили ее клеймом и ошейником. Такие детали в порядке вещей, они предписаны торговым законом. Это было сделано без всякой задней мысли, с безразличной и безликой эффективностью, точно так же, как они сделали бы это с любой подобной женщиной при подобных обстоятельствах. Конечно, даже если бы она к этому моменту не была самопровозглашенной рабыней, она стала бы ей, как и тысячи других женщин. Клеймо и ошейник, конечно, ясно идентифицировали ее, бесспорно, публично и законно, как ту, кто она есть, как рабыню. Таким образом, то, кем она была до сего момента в душе, стало ясно показано всем на ее теле.
Теперь она носила клеймо и ошейник. Не расстраивать ей больше мужчин. Ее статус и положение теперь пояснены окончательно. Она была рабыней.
— Ох, — вдруг тихонько вздохнула она.
Приятно иметь рабыню в своих руках.
У нее перехватило дыхание.
— Вы не оставите мне выбора, ведь так, Господин? — спросила она.
— Нет, — улыбнулся я. — Ты ведь не свободная женщина. Ты — рабыня. С тобой может быть сделано все, что понравится твоему владельцу.
— Я счастлива, — прошептала Сесилия.
— И Ты не хотела бы, чтобы это было как-то иначе? — поинтересовался я.
— Нет, мой Господин, — ответила она. — Нет.
— Ошейник прекрасно смотрится на твоей шее, — сказал я, глядя на нее сверху.
— Это ваш ошейник, — улыбнулась она.
— Точно так же, как и его носительница, — добавил я.
— Да, Господин, — согласилась девушка.
— Может, Ты хотела бы снять его? — спросил я.
— Я не могу, Господин, — улыбнулась Сесилия. — Я — рабыня. Он заперт на моей шее.
Заканчивался восемнадцатый ан.
Маленькая, закрытая стеклянной колбой масляная лампа, заполненная тарларионовым жиром, покачиваясь под подволоком в такт движениям корабля, своим тусклым светом разгоняла мрак в каюте.
— Ой, — внезапно пискнула рабыня. — О-ох!
С крюка рядом с дверью свисала плеть. Я проследил, чтобы она хорошо прижималась губами к этому аксессуару.
— Вас развлекает иметь меня в ваших руках такой? — спросила Сесилия.
