Ни у моего прадеда, ни у деда, ни у моего отца такой женщины не было. Да, они оба были женаты, у каждого были наследники. Но отец уже сейчас выглядит ровесником Курта, а мой родной дед умер, в общем-то, дряхлым стариком.
И если Курт жив до сих пор и вполне себе здравствует, то причина тому - его Софи. Это очевидно. И она тоже жива и здорова потому, что у неё до сих пор есть Курт... И неважно, что они не вместе. Они всё равно есть друг у друга.
Перед глазами встал образ из альбома - высокая фигура в чёрном сюртуке, в руке трость, а взгляд устремлён куда-то в сторону. Да, он до сих пор есть в её жизни, и Софи любит его, как и прежде.
Я бы многое отдал, чтобы Лиззи так же любила меня, была со мной рядом, и была как можно дольше...
Как? Как мне привлечь её? как сделать своей? Обманом не выйдет - согласие должно быть добровольным. Предложить ей что-то, чего у неё нет? Смешно. Её отец настолько богат, что ничем материальным мне её не соблазнить. Давить на жалость? Не вариант - не смогу я принять от неё ни жертву, ни подачку. Что тогда?
Весь день я думал об этом, прикидывая и так, и эдак. И эти мысли сыграли со мной злую шутку.
На позднем обеде многочисленные родственники наперебой остроумно, как им казалось, шутили: мол, Марая Делегардова, похоже, здорово вскружила мне голову, если я никак не могу оторваться от воспоминаний о бале.
Мне хотелось удушить всех, вот каждого, кто смел смеяться надо мной, улыбаться своим дурацким шуткам. Я внимательно вгляделся в каждого, кто улыбался, запоминая и слова, и выражения лиц. Настроение у меня было отвратительное, и я этого не скрывал.
- Сынок, - робко улыбнулась мне матушка в попытке смягчить ситуацию. - Не стоит портить вечер.
Я ещё раз обвёл всех взглядом - улыбок уже не было, а кое-кто и вовсе спал с лица. Ну что ж, не надо насмешничать. Да и не сделал я ничего сверх дозволенного. Просто позволил гневу слегка всплыть наверх, туда, где его почувствуют другие.
- Сын, - отец смотрел на меня испытующе, - мне надо с тобой поговорить.
Знаю я о чём вы, господин Зуртамский, хотите со мной поговорить! И опытом Курта я воспользуюсь - ошибки делать не стану. Так или иначе, мне придётся наследовать отцу -других наследников у него нет, а значит перстень принять мне всё же придётся. Рано или поздно, но придётся. Вот только если инициатива будет моей, то и условия буду ставить я.
А значит...
- Нет, отец, это мне нужно поговорить с вами.
Меня уже не пугала перспектива носить родовой перстень. Надену, пусть будет со мной.
А там уж я придумаю, как добиться согласия Лиззи и как надеть его ей на палец.
Вакации проходили... странно. Иногда я вскакивала утром с кровати, умывалась холодной водой. Бодрая, наполненная энергией и идеями, упивалась пронзительным зимним солнцем, завтракала с аппетитом, резво мчалась по морозцу в кузню, где Степан уже мастерил что-то интересное. Пачкалась, помогая ему и делясь новыми идеями. Голове и рукам было жарко, а ноги мёрзли от холодного воздуха, что стелился по полу из-под неплотно закрытой двери.
Утомлённая, но счастливая от успешно сделанной работы, обедала. После читала старинные свитки и новые книги, что отец заказывал из столицы. Вечером чертила, рассчитывала и пыталась продумать возможные слабые места своих новых идей.
И такое бурлило во мне чувство удовольствия и радости жизни, что хотелось влезть на крышу и орать оттуда, чтобы все слышали - меня переполняет восторг.
А иногда я с трудом поднималась с кровати, и едва побрызгав в лицо холодной водой, вытиралась холщовым полотенцем, медленно проводила пару раз щёткой по отросшим волосам и всматривалась в своё отражение, пытаясь понять, кто я и кто он, и почему мне снится.
Без аппетита поковырявшись в тарелке, шла к окну, подолгу стояла, бездумно глядя на снег, что ровным слоем устилал двор, на ребятишек прислуги, что больше играли в снежки, чем помогали взрослым, на весёлую собачку, что с громким лаем, проникающим даже через двойные зимние рамы, носилась следом за детворой.
Вздыхала - меня ничего не радовало. Да и делать ничего не хотелось и не моглось.
Хотелось сесть в угол дивана, свернуться калачом, как кошка, и лежать, глядя в небо через высокое окно.
И я ложилась, сворачивалась калачом и лежала.
Лежала и казнилась, что не могу взять себя в руки, подняться и заставить работать. И если вставала, прикладывая нечеловеческие усилия, снова застревала возле окна и погружалась в свои вялые, как срезанные и забытые на солнце цветы, мысли. Желаний и вовсе никаких, даже вялых, не оставалось.
И снова шла в гостиную или столовую, закутывалась в шаль и, не зажигая огня, дожидалась отца из конторы.
Он приходил в сумерках, пахнущий свежестью и морозом, такой улыбчивый, хоть и уставший. Присаживался рядом, брал мою ладонь в свои, брови поднимал домиком:
- Что, девочка моя, опять грустишь?
- Не знаю, батюшка, - пожимала одним плечом. - Вроде и всё хорошо, но как-то... не пойму. Будто не на месте.
- Переживаешь из-за помолвки?
