морщилась, вспоминая своё неудачное выступление, но понимала, что нет, не из-за него. Хотя это тоже тянуло за душу, но не так явно. Опять пожимала плечом, болезненно кривилась.
- Не знаю. Иди, батюшка, переодевайся, будем ужинать.
И пока он поднимался к себе и готовился к ужину, я звала слуг, снова преодолевая апатию и лень, говорила, чтобы накрывали ужин.
Папенька ел с аппетитом, а я смотрела на него, румяного, улыбчивого, круглого, возила в тарелке с любимыми, но невкусными сегодня картофельными оладьями. Или творожной запеканкой, такой воздушной и обычно таявшей во рту, а сегодня противно сладкой или неприятно плотной.
После ужина садилась рядом с папенькой на диван, словно в детстве забиралась ему под руку, вяло расспрашивала о чём-то: то о людях - как он определяет, с кем сработается, а с кем нет, то о деловой хватке - как он чувствует, будет ли успех в предприятии, то просила рассказать какую-нибудь историю, что помнила с детства.
Отец говорил, гладил по голове, по плечу. Потом разговор сам собой стихал, и мы молчали, каждый думал о своём. Вскоре батюшка шёл в кабинет часик поработать перед сном, а я так и оставалась на диване и смотрела в пространство.
Именно в такие моменты я впервые жалела, что у меня нет матери. Остро жалела. У отца не спросишь, что делать, если снится мужчина. И у Степана тоже.
А снился один и тот же мужчина, я даже не сомневалась. Очень притягательный, такой родной и близкий, такой, что не хотелось отпускать.
Лица я рассмотреть не смогла .
Он легко целовал мою ладонь, аккуратно, бережно, будто боялся разбудить. А я тянулась к нему, пыталась сказать, что не сплю, что хватит целовать руку, что хочу целовать его губы, хочу увидеть лицо.
А он продолжал медленно, мучительно медленно и абсолютно молча целовать.
Сначала ладонь. Потом предплечье. Плечо. Шею.
Я шептала, звала его, тянулась навстречу, не в силах открыть хорошенько глаза, чувствуя прикосновенья его горячих губ и блаженствовала от каждого. Умиротворенье и восторг укутывали с ног до головы словно мягкое, пушистое одеяло, счастье наполняло тело, звенело в каждой мышце, в каждой жилочке, и в голове сами собой рождались идеи и виденья их воплощения. И на вершине счастья я проваливалась в более глубокий сон без сновидений, а утром просыпалась полная идей и планов, энергии и радости.
А иногда я тянулась к нему, желая чего-то большего, более смелого, чего - и сама боялась себе признаться, звала, умоляла непослушными губами. Но тяжёлые веки не поднимались, а тело не слушалось, делая меня почти неподвижной.
А он целовал меня в губы и... исчезал.
От отчаяния хотелось расплакаться!
Кто он? Кто этот мужчина?
Почему мне снятся сны, от которых краснеют щёки, и даже поговорить об этом не с кем. Была бы мама...
А однажды...
А однажды, уже под конец вакаций, когда кухарка каждое утро чуть не силком затаскивала меня в кладовую обсудить, что из припасов собрать с собой на учёбу («Какая же вы худенькая, хозяйка! Одни только глаза и остались! Душечка, голодаешь, поди! Надоть окорок завернуть. Али два?»), а Степан всерьёз обсуждал вопрос о том, чтобы взять с собой свою наковальню («Хозяй, у меня хорошая, а в Академии что попало, никакой работы с их наковален нет!»), я проснулась с надеждой.
Умываясь, не чувствовала холодна ли вода, завтракая, не понимала вкуса еды, всё пыталась разгадать, откуда эта надежда?
И уже после завтрака, надевая старенький полушубок, чтобы бежать в кузню к Степану, всё никак не могла попасть рукой в рукав, размышляя о странных своих ощущениях и перебирая воспоминания сна. И вдруг вспомнила.
Вспомнила и села на топчан в прихожей, , в полутьме, с неудобно заведённой назад рукой, со сползающим полушубком.
Сегодня ночью он перебирал мои волосы, пропуская их сквозь пальцы, и тёрся о них носом и будто мурчал. Мурчал, как мурчал бы кот, которому чешут шейку. Только звук был ниже, тише и больше походил на мягкое сотрясение воздуха, на вибрацию. Еле уловимую вибрацию, такую умиротворяющую, ласковую, баюкающую.
А я снова беззвучно звала, просила, умоляла, и в этот раз он прислушался к неслышным словам, наклонился к моим губам низко-низко, спросил: «Что, Лиззи?»
И я смогла прошептать: «Поцелуй меня!»
А он... Он погладил меня по щеке и ответил с улыбкой: «Тихо просишь, мечта моя! Громче!» и убрал руку. Руку убрал, и в этот момент на одном из пальцев сверкнуло кольцо.
Да! Вот она, надежда! Кольцо!
Кольцо на его среднем пальце. Только это и не кольцо вовсе, это перстень. Родовой перстень.
А это украшение довольно редкое. Да и не украшение это, скорее символ, знак принадлежности. Такие носили главы и наследники родов.
Все такие перстни в империи были похожи по форме и напоминали печать. Отличались только гербами, что вырисовывался под плоским, тёмным камнем.
Я закрыла глаза, придерживая сползающий полушубок - какой там был герб? Какой?! Нужно вспомнить герб или хотя бы его элемент! Тогда можно открыть «Общий гербовник» и вычислить владельца перстня.
