То, что я сделала, редко происходит. Именно поэтому решение дать разрешение на использование своего сокращённого имени — это решение, на которое у многих уходят годы. Когда оно дано, его редко берут обратно. Потому что взять его обратно — значит признать, что ты принял неправильное решение. Для Солати это позор, подобного которому нет.
Вот как сильно я переживаю предательство отца. Уходя с поляны, я не вытираю слёзы. Внутри я пятилетний ребёнок с разбитым сердцем, прижимающий к себе любимую игрушку и плачущий о родителях. Мне всё равно, куда они заберут Хейса. Или Аквина. Мне всё равно, что они сделают. Брумы уступают мне дорогу, не отводя взглядов.
Это лишь усугубляет моё унижение.
Я ухожу.
И я бегу.
И я бегу.
Я бегу, пока, обессилев, не спотыкаюсь и не сворачиваюсь в клубок на лесной подстилке. И мне нет дела до того, что мне нужно беспокоиться о народе. Голова и сердце не могут примириться с тем, что произошло, и я виню себя за то, что не заметила признаков предательства Аквина задолго до этого.
Но чтобы искать признаки предательства, нужно сначала допустить мысль о том, что этот человек может предать тебя.
А мне такая мысль не приходила в голову.
* * *
Я прихожу в себя, открываю опухшие глаза, когда меня поднимают.
— На протяжении часов я шёл по твоим следам, — говорит Оландон.
Из глаза убегает предательская слеза: наверняка их уже не осталось. Аквин не заслужил ни одной из них.
— Где мы? — произношу я после нескольких попыток.
Холодный и хриплый звук. Идеальное отражение того, что я ощущаю внутри.
Он приседает, держа меня на руках.
— Недалеко от кромки леса, — шепчет он. — Нам нужно быть осторожными. Тебе не следовало бежать в эту сторону.
Я ничего не говорю. Я выжата.
Повисает короткое молчание.
— Но я понимаю, почему ты это сделала. И… Мне очень жаль, Лина, — его голос надламывается.
Эта новость подействовала на него так же сильно. Ведь, в конце концов, ни у кого из нас не было отца.
— Мне тоже жаль, Ландон.
Впервые с тех пор, как мы покинули Осолис, мы с Оландоном без стыда плачем друг у друга на плечах. Его тело сотрясается от эмоций, как и моё. Если рядом окажется кто-нибудь из людей моей матери, нам конец, потому что мы не в состоянии защитить себя, и наши сердца слишком разбиты, чтобы заботиться об этом.
— Лина, я понимаю, что ты чувствуешь, — колеблясь, говорит он. — И я надеюсь, ты знаешь, что я никогда бы так не поступил с тобой. Никогда не поступал и никогда не поступлю.
Я хочу сказать, что любой может так поступить, но какая-то оберегаемая часть меня знает, что если я откажусь от своей веры в людей, то мне действительно не поздоровится. Именно вера в людей не даёт мне стать похожей на Хейса. Или на мою мать.
Я крепко обнимаю своего младшего брата.
— И я никогда не предам тебя. Кто бы ни использовал нас, кто бы ни лгал нам, кто бы ни пытался причинить нам боль, мы всегда будем друг у друга. Я никогда не причиню тебе вреда, братишка. Это противоречит всем моим принципам.
С его глаз срываются новые слёзы.
— А я тебе.
Когда нам больно, мы отступаем к фундаментальным истинам нашей жизни. Мы возвращаемся к тому, в чём уверены, чтобы зализать раны и исцелиться. Оландон — это моя фундаментальная истина.
— Мы должны возвращаться, — наконец, говорю я.
Оландон запрокидывает голову.
— У нас есть время. Армии понадобится день, чтобы нагнать нас. Мы можем перехватить их завтра.
— Спасибо Солису.
Я откидываюсь назад и сворачиваюсь в новый, более довольный шар, хотя и с не менее разбитым сердцем.
— Я люблю тебя, братишка. Но ты первый на страже.
— И я сделаю это только потому, что люблю тебя, — мягко говорит он.
ГЛАВА 27
Меня предал Аквин.
Утро принесло новые заботы, хотя и меньше слёз. Меня предал Аквин, а его сын, убивший брата Джована, пытался убить меня.
У Осолиса и Гласиума есть кое-что общее: законы, по которым наказывается совершение этих преступлений. И, хотя способы казни в разных мирах различны, факт, что любая из них заканчивается смертью, одинаков. Я понятия не имею, что делать.
Мы затаились в лесу, прислушиваясь к приближению армии, отдыхая по очереди. Я даже не представляю, какое расстояние я вчера преодолела. Но когда небо начинает темнеть, даже Оландон начинает беспокоиться.
— К этому времени они уже должны были пройти мимо нас, — говорит он.
— Ты уверен.
— Да.
Я встаю, смахивая грязь со своих чёрных мантий. Нет смысла беспокоиться. Они порваны и покрыты пылью. Одеяние всё ещё завязано с одной стороны.
— Тогда нам нужно вернуться. Что-то могло пойти не так.
— Может, они ждут нашего возвращения.
— Нет, Джован продолжал бы двигаться вперёд.
Мы бежим через лес, Оландон впереди. Бег — лучшее, что мы могли сделать: воздух проясняет мой разум и избавляет от головной боли, появившейся из-за плача.
Оказывается, армия продвинулась вперёд. Мы находим их через час. Они остановились, наверное, только в полдень или около того. Когда нас замечают, раздаётся крик. Мы замедляем шаг, оба тяжело дыша.
— Татума!
Я оборачиваюсь и вижу бегущего к нам Роско.
— Оландон.
Он фыркает, запыхавшись.
— В чём дело, Роско?
