Она посмотрела на стол перед собой. Дрожащими руками подняла трутницу. Раньше она отлично с ней управлялась, но сейчас все усилия были напрасны. Она не высекла ни единой искры.
Малкольм выругался. Отставил бокал с такой яростью, что чуть не разбил его, обошел стол и вырвал огниво из ее дрожащих рук. Свечу он зажег с первой попытки. Пламя окутало его лицо демоническими тенями. В его глазах были вопросы, на которые Эмили не смела ответить, а в напряжении скул виделось осуждение, на которое она не хотела смотреть.
Он вернулся в кресло и развалился в нем. Эмили хотела присесть, но он жестом остановил ее.
— Я не разрешал тебе садиться, жена.
При последнем слове губы его дернулись. Эмили со всхлипом вздохнула.
— Ты позволишь мне говорить? Или уже решил со всем этим покончить?
— С чего ты взяла, что я собираюсь с чем-то покончить?
Она выдохнула, избавившись от крупицы страха. Пока он не готов ее бросить, у них остается шанс…
Но он не закончил.
— Ты знаешь, что развод неприемлем. И я все еще хочу от тебя наследников, пусть даже придется для этого привязать тебя к кровати.
Эмили села, не дожидаясь его разрешения. Она просто не могла устоять на подгибающихся коленях, а в его голосе звучал такой холод, что большей ярости вызвать она не могла.
— Не нужно быть таким жестоким, Малкольм. Я пришла сюда, чтобы умолять тебя о прощении.
— Умолять о прощении? — спросил он. И рассмеялся — мрачным, режущим смехом, который смел остатки ее защиты. — Тогда тебе лучше начать на коленях. И использовать свой прелестный ротик далеко не для лжи.
От его грубости что-то сломалось внутри.
— Как ты смеешь? Можешь прогнать меня, если хочешь, но я не позволю так со мной разговаривать.
Его глаза не могли потеплеть, это всего лишь обманчивый свет свечи. Голос Малкольма был все еще грубым и непоколебимым.
— Я могу говорить все, что пожелаю сказать. Вчера ты хотела разговора о нашем браке. Вот разговор.
— Что изменилось? — спросила она.
Было вполне очевидно, что Малкольм узнал о ее секрете, но она пыталась получить отсрочку, дать шанс любовнику, которого она знала, проявиться сквозь воина, который с ней говорил.
Но ярость, которая им управляла, была слишком сильной для этого. Малкольм подался вперед, выискивая книгу под испорченным галстуком. Эмили узнала ее мгновенно, а он удерживал книгу за корешок двумя пальцами, как ядовитую тварь.
— А теперь, женушка, — сказал он смертельно спокойным тоном, — скажи мне правду единственный раз в своей жизни. Ты написала это?
Она встретилась с ним глазами. Он уже принял решение. Но оставлял себе тень надежды — на то, что, вопреки всему, она сможет себя оправдать, сказать, что не скрывала этого от него.
Эмили не хотела, чтобы его надежда угасла.
Но этого было не избежать. Она призналась — так добрый охотник убивает добычу, с милосердной быстротой, но наверняка.
— Да. Я написала это.
Он уронил книгу на стол. Она открылась от удара, страницы смялись. Малкольм снова поднял свой бокал, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.
— Я не хотела стать причиной скандала.
— В этом я уверен.
Эмили перевела дыхание.
— Никто бы не выдал мой секрет. Если бы ты женился на Пруденс…
Его глаза распахнулись.
— Не смей говорить, что это моя вина.
— Я знаю, чья в этом вина. Но я написала книгу задолго до нашей встречи. Если бы я знала…
Она замолчала.
— Почему ты не сказала мне? — спросил Малкольм. Слова с трудом пробивались сквозь гравий его голоса и окровавленными опускались к ее ногам.
Эмили развела руками:
— Когда? Когда я могла об этом сказать? Как только мы поженились? Зачем было портить лучшие дни моей жизни? Или в Лондоне, когда вне постели ты не сказал мне и пары слов?
Ее ярость вспыхнула в опасной близости от чувства вины.
— Я была не права, не признавшись тебе, — продолжила Эмили. — Но не притворяйся, что лишь мой секрет разбивает наш брак.
— Меня беспокоит не твой секрет, — ответил Малкольм. — А то, что ты не сумела довериться мне. И я узнал обо всем от Кэсселя, в полном народу «Уайтсе».
— О Господи, — прошептала она. — Правда?
— Не я в этой комнате лжец, — отрезал он. — Все, чего я от тебя требовал, все, чего просил, это не начинать скандала. Неужто это так много?
Неудивительно, что он так холоден. Узнать о ее авторстве на публике, таким унизительным образом…
— Мне жаль, Малкольм. Мне очень и очень жаль. Если бы я знала, когда писала ее, что все закончится этим, что обойдется тебе так дорого…
— Поздно теперь извиняться, — отрезал он. — Если бы ты призналась, если бы доверяла мне, возможно, итог получился бы иным. Но ты не смогла.
— Хорошо. Я многого не смогла. Но я, по крайней мере, признаю, в чем мои ошибки.
Он не принял удар.
— И что мне теперь с тобой делать?
Это был почти шепот, скорее вопрос самому себе, чем то, на что Эмили могла бы ответить.
— Могу ли я высказаться? — спросила она.
— Нет.
Она поднялась. Неважно, насколько он зол, неважно, как жутко она оступилась, ей не хотелось быть мученицей.
— Что ж. Хорошо. Отправьте мне записку, когда решите, что делать. Я буду в доме моей матушки.
Этой угрозы хватило, чтобы наконец вытащить Малкольма из его кресла.
