Иван Матвеевич обхватил голову руками и, судорожно задергав, пытаясь убежать, ампутированными выше колен ногами, соскользнул с высокой кровати, заправленной накрахмаленным, пахнущим морозной свежестью бельём и грохнулся на пол, пребольно ударившись культями о прикроватную тумбочку.
Последние две недели, а точнее, с того самого дня, как его поместили в областной дом инвалидов войны, ему еженощно снился этот сон.
– Когда же все это закончится?! – горестно прошептал он и, судорожно извиваясь, с помощью рук подполз к плотно прикрытой двери. – Каждую ночь одно и то же!
Он просунул пальцы под дверь и, распахнув её, позвал:
– Сестра! Сестра!
Через некоторое время появилась заспанная и взлохмаченная санитарка Валентина, которая, несмотря на то, что была глубокая ночь и в помещение стояла оглушительная тишина, запричитала:
– Господи! Ну что ты, как неваляшка, каждую ноченьку кувыркаешься! И как я тебя поднимать буду, такого бугая?! Пойду, дежурную медсестру позову, да охранника! О-хо-хо! – возмущенно вздыхая и громко позевывая, она не спеша зашоркала стоптанными тапками. – И откуда ты взялся на мою головушку?! Как мое дежурство – так и знай, навернётся!
Однако прошло немало времени, когда вновь послышались приближающиеся шаги и сильные руки водрузили изрядно замерзшего на холодном линолеуме Ивана Матвеевича на кровать.
– Вы уж простите меня, родненькие! – чувствуя себя крайне неловко, бормотал старик, плотнее укутываясь в одеяло. – Одни хлопоты от мен!
Санитарка неопределенно хмыкнула и вышла, а охранник задержался у двери и небрежно бросил через плечо:
– Еще раз упадёшь – привяжу! – и, плотно прикрыв за собой дверь, зашагал по коридору.
Иван Матвеевич тяжело вздохнул, поняв, что теперь он ни за что не уснёт, и принялся разглядывать блики света от фар проезжавших машин, которые плавно скользили по стенам и потолку.
«За что, за какие грехи меня поместили в этот приют? – угрюмо спрашивал он себя. – Всю жизнь по совести, по справедливости, а тут!», – он прикрыл глаза и незаметно провалился в странный полусон, явственно вспоминая и осязая полузабытые картинки прошлой, прошедшей жизни.
После страшного взрыва, который напрочь перечеркнул жизнь тринадцатилетнего пацана, его притащили в полковой медсанбат бойцы похоронной команды, которые после танкового прорыва зачищали гитлеровские окопы от трупов наших и немецких солдат.
– Как он кровью не истек? – удивленно спросил уставший и измотанный врач у суетившейся рядом медсестры. – Немедленная перевязка и подготовь необходимые инструменты для ампутации, – приказал он своей помощнице и, выйдя из избы, где расположилась медсанчасть, дрожащими пальцами закурил папиросу.
– У меня все готово! – крикнула женщина через некоторое время в распахнутую настежь дверь. Когда врач в перепачканном кровью халате вошел в помещение, медсестра уже закончила перевязку правой культи и теперь, подготовив к ампутации левую ногу, очищала кровяные подтеки с лица парня.
– Батюшки! – тихо произнесла она. – У него еще и глаза нет, – женщина ватным тампоном осторожно вытерла багровые сгустки вокруг пустой глазницы. – Как жить-то дальше будешь, сынок?
– Приступаем, – врач удрученно покачал головой и, натянув резиновые перчатки, точным движением перерезал сухожилия на левой ноге. Затем хирург очистил место ампутации от многочисленных костных осколков и отбросил скальпель в сторону.
– Готово, – стараясь не глядеть на детское личико пациента, доктор злобно выругался и коротко бросил:
– Зашивай и готовь к отправке в тыл! Сейчас подойдет машина, и сразу отправим парня!
– Господи, дай этому ребенку счастья в жизни! – медсестра, не в силах сдержать слёзы, туго забинтовала левую культю и украдкой перекрестила паренька.
– Насчет Господа не знаю! – мрачно отозвался доктор. – А вот, чтобы его живым до госпиталя довезли, тут ему удача действительно не помешает! Хотя… Организм молодой, может и выдержит, – он быстро заполнил необходимые в таких случаях формуляры и, выйдя на улицу, принялся руководить погрузкой раненых.
Всего этого Ванька, нынешний Иван Матвеевич, естественно, не помнил, но это было… А теперь перед ним проносились совсем другие видения.
Находясь в расплывавшейся полудреме, Иван Матвеевич ощутил явственное прикосновение маминых, теплых, родных и пахнущих пирогами, рук, которыми она поправляла сползавшую подушку. А ещё глаза… Добрые и усталые глаза мамы, самого родного человека в мире. Странно, но Иван Матвеевич не помнил её лицо, а только глаза и руки.
А затем, перед его колеблющимися сновидениями внезапно возник тыловой госпиталь, куда его, забинтованного, как куклу, привезли после ранения. Как он с трудом раскрыл единственный глаз и с недоумением оглядел кучку строгих, незнакомых людей в белых халатах, которые, обступив его, что-то бурно обсуждали.
«Я живой! – молнией блеснуло в голове.
– Как тебя зовут, мальчик? – приглушенно, как будто издалека, расслышал он.
– Ванька я… Петров… И деревня наша Петровкой прозывается, – с трудом разжимая онемевшие губы, просипел он.
