– А родители у тебя живы? – настойчиво спросил его тот же резкий и скрипучий голос.
– Мамка с сеструхой… – он на секунду замешкался, а потом неуверенно добавил, – нет, кажись три сеструхи… Куда-то их увезли, – он закрыл глаза и из-под перевязки на голове потекли струйки пота. – И папка еще был… вроде как…
– Как ты себя чувствуешь, герой? – не унимался едва различимый собеседник.
– Здеся вот больно, и режет, прям спасу нет! – Ванька потянулся к паху, чувствуя, что на него накатывает приятная невесомость.
– Хватит, Василий Семенович! – послышался ещё один голос. – Он теряет сознание!
– Картина, в общем-то, ясна, – спокойно и флегматично отозвался тот, кого величали Василием Семеновичем. – Ампутация ног, хотя он этого еще не знает, потеря одного глаза вкупе с сильнейшей контузией и частичной потерей памяти! – констатировал врач. – Остальное диагностируем при более тщательном осмотре. Тяжелый случай, коллеги, который в очередной раз подтверждает мою гипотезу о невероятной живучести организма. Здесь, в прифронтовых условиях, мы вряд ли что сможем сделать. Приведем паренька в транспортабельное состояние и дальше, в тыл!
Внезапно главный врач склонился над Ванькой и, взяв в руки блеснувший медальончик, висевший на груди парня, расстегнул его.
– А это еще что такое? – он с изумлением рассматривал два довоенных снимка, вмонтированных в обе стороны створок. – Мать, наверное, – неуверенно протянул врач. – А почему две фотографии?
Неожиданно паренёк широко распахнул единственный глаз и, обведя присутствовавших безумным взглядом, вцепился в руку доктора.
– Не трожь! – с яростным сипением выдавил он. – Это моё!
– Успокойся, голубчик! – доктор с немалым трудом разжал Ванькины побелевшие пальцы и отступил на шаг. – Конечно, твоё. Успокойся! – с нажимом повторил он.
– В операционную его, – бросил главный врач сопровождавшей его свите и, читая на ходу местами смятый, с присохшими травинками листок бумаги, важно именуемый «сопроводительными документами», первым шагнул за дверь.
***
Иван Матвеевич резко дёрнулся и, проведя рукой по столешнице прикроватной тумбочки, облегченно вздохнул. Шкатулка стояла на месте. Старик поднял крышку ларца и, нашарив в ней медальон, поднёс его к единственному глазу. Золотистая краска по корпусу кулончика, который был изготовлен в виде сердечка, стёрлась, и при свете уличных фонарей медальон светился тускло и успокаивающе.
– Где же ты, лейтенант Егор Горелов? – с болью в голосе, в который раз спросил себя Иван Матвеевич. – Жив ли? – он хрипло выдохнул и, положив незатейливый кулон на место, снова задумался.
Прошло почти семьдесят лет с того дня памятного дня, а в ушах до сих пор слышится хриплый и обнадеживающий шепот лейтенанта:
– Возвращайся живым, Ванька!
– Я-то вернулся, а вот ты где? – горестно промолвил старик, обращаясь к полутемному углу комнаты. – Что же произошло в ту ночь? – тягостно размышлял он и незаметно провалился в обволакивающую дремоту. А ещё он явственно услышал надтреснутый и глухой голос старшей сестры Катерины, которая рассказывала ему о далёком, довоенном детстве.
Матвей Петров, будущий отец главного героя моего повествования, в изнеможении обхватив голову руками, сидел на колченогой табуретке и измученными глазами смотрел на обшарапанную дверь в чистую половину избы, где уже четвертый час рожала его жена.
«Лучше бы я сам родил! – он прислушивался к приглушенным стонам и невнятным выкрикам, доносившимся из-за стены. – Что же как долго-то?».
– Па-ап, – послышался тоненький детский голос. – А что это мамка так кричит? Ей больно, да? – Матвей поднял голову и затуманенным взглядом уставился на старшую дочку, которая сидела на печке и испуганно смотрела на отца.
– Больно, Катюха, больно! – Матвей поднялся с табуретки. – А ты что не спишь, дочка?
– Так и Манька не спит, и Верка проснулась, – старшенькая Катерина, которой летом исполнилось десять лет, отдернула застиранную занавеску и показала отцу двух младших сестренок с взлохмаченными, белокурыми головенками, которые непонимающе таращили сонные глазёнки.
Неожиданно стоны за стеной прекратились, и сразу же послышался истошный детский крик. Дверь потихоньку отворилась, и на пороге появилась бабка Авдотья, местная повитуха и травница.
– Отмаялась, убогая! – возвестила она и вытерла уставшее, но довольное лицо. – Опросталась. С парнём тебя, Матвейка! А то заладили, девки да девки!
– А можно мне к Валюхе? – Матвей стремительно подошёл вплотную к старухе, но та встала на его пути непреодолимой стеной, растопырив для убедительности руки.
– И думать не смей! – приглушённо рыкнула она. – Пущай отдохнёт сердечная, да и малец покуда успокоился. Эх, и даст он вам жару! – посетовала она. – Горластый – страсть! Быть ему начальником, а то и выше – командиром! Как пацанёнка-то назовете?
– Ванькой! – лучисто улыбаясь, прошептал счастливый отец. – Иванушкой!
– Ну, оформляйте в сельском совете метрику, да в добрый путь! – напутствовала повитуха и, накинув старенький, местами порванный полушубок, вышла.
