Медальон сюрреалиста полностью

Светлана Сизикова и Виолетта Металиди. Мать и дочь. Обе не любят своих дочерей. Илья Сергеевич никак не мог понять — за что? И как вообще можно не любить своего ребенка? Обе женщины не маргиналы, обе выросли в хороших семьях: Светлана — в профессорской, Виолетта — в семье главного инженера. Чего им не хватало? Или хватало всего, но хотелось большего, а помеху обе женщины видели в своих детях? Дети ограничили их свободу и выбор, стали преградой к новому браку и новой лучшей жизни. Тихомиров где-то слышал: бывает, что матери завидуют своим дочерям — их молодости, красоте, возможностям. Об этом в обществе говорить не принято, потому что такие чувства и мысли считаются неправильными и невозможными. Но ведь это явление есть — он сам видел! И от него отмахнуться нельзя, как ни старайся.

Против Сизиковой, кроме подброшенных ею подвесок и медальона, у них ничего не было. Ненависть к Ариадне Металиди могла бы послужить мотивом убийства Земсковой, но у Сизиковой алиби — особняк в то время она не покидала. На Анну Меньшикову тоже ничего нет. Если бы Меньшиковой помешала Земскова, она бы ее попросту уволила. Убийство Аркадия — вполне возможно, дело рук Хаси и Савельева, если, конечно, Сизикова не наговаривает. Только искать улики в доме Меньшиковых бесполезно. Если бы они там были, Александр Меньшиков давно бы свернул шею своей супруге за сына.

Виталий Савельев. Молчаливый, скупой на движения и эмоции, бесшумный, с неяркой, абсолютно незапоминающейся внешностью, за что в особняке его прозвали Тенью. Кажется, Савельев одиннадцатого мая уехал в Финляндию. По оперативным данным, ранее Савельев к уголовной ответственности не привлекался, в связях с уголовным миром не замечен, если не считать его связи с Меньшиковым.

Если Савельев и был в Испании, то отметки в его паспорте о пересечении испанской границы не будет. В любом случае, дело Аркадия Меньшикова закрыто, и расследовать его ему пока никто не поручал.

Катрин тихо подошла к Сальвадору, когда тот сидел у оврага и что-то рисовал карандашом. Прежде чем художник увидел девушку, он почувствовал ее легкое дыхание.

— Что ты рисуешь? — спросила цыганка.

— Так, ничего, — Сальвадор смущенно спрятал набросок, в котором угадывались черты Катрин.

— На, забери, это твое, — Катрин протянула на узкой ладошке медный со вставками из разноцветных камней медальон.

— Я думал, что я его потерял. Откуда он у тебя?

— Мне дал его мой брат Хосе.

— Это он украл у меня сапоги! — догадался Сальвадор. — Он же и почистил мои карманы!

— У нас, у цыган, говорят: краденая лошадь дешевле обходится. А еще говорят: воровать умеешь — ремесло имеешь.

— Воровство оно и есть воровство, как его ни назови, — отрезал художник. Он протер медальон от невидимой пыли, открыл его, убедился, что в нем по-прежнему пусто.

— Надо же! Не подложила никакого заговорного корешка!

— Больно надо! — передернула острым плечиком девушка.

— Когда отец Кристиано дал мне этот медальон, он сказал, что будто бы он ставит людей на одну ступеньку. Я думал, что это вранье, а теперь смотрю — работает.

— Как это? — не поняла Катрин.

— Вот я, сын нотариуса, а ты дочь бродяги. Мы с тобой находимся не то чтобы на разных ступеньках, у нас разные лестницы! И никогда, ни при каких обстоятельствах мы не должны были оказаться рядом, а теперь мы стоим в полушаге друг от друга и разговариваем.

— Больно надо! Могу и уйти! — Цыганка резко развернулась.

— Постой! — поймал ее за руку Сальвадор. — Я это так сказал, к слову пришлось.