— Ну как… на тебя и на внучку посмотреть, — оторопела Светлана. Такого поворота она не ожидала. Неужели Верка настроила?
— Посмотрела? Иди.
— Как ты так можешь?! К тебе родная… — Светлана запнулась, — родная тетя приехала издалека…
— Мне давно все известно про мое происхождение. Я знаю, что ты меня родила от цыгана, знаю и то, что ты меня бросила, а тетя Вера удочерила.
— Но как?! — задохнулась Светлана. — Как она могла рассказать?! Она ведь поклялась молчать!
— Мама мне ничего не рассказывала, это бабушка Зина проболталась. Когда ты у нее жила, она слышала, как ты на меня, на малявку, кричала, обзывала цыганским плевком и прочими отвратительными словами, как обещала выбросить меня в окно, если я не перестану реветь. Я не поверила, думала, бабушка спятила, но потом весь дом перерыла и нашла документы на удочерение. Так вот знай, что я тебя ненавижу! За то, что бросила меня, как собачонку, за то, что лишила меня отца, за то, что мой отец — неизвестно кто, за то, что во мне течет цыганская кровь, за то, что я росла в маленьком городишке, а не в Москве. За все!
Василия дома не было, и Виолетта могла свободно говорить о том, что у нее давно накипело на душе. Девушка рассказала о том, каким потрясением в двенадцать лет для нее стало известие о ее происхождении, как она в одно мгновение из гречанки и дочери уважаемого в городе человека превратилась в нагуленыша, от которого отказалась родная мать, и как тяжело стало жить с этим знанием. Как она пыталась покончить с собой, но у нее не хватило смелости шагнуть в лестничный пролет выбранного для этой цели девятиэтажного дома. Как она потом при любой возможности врала всем и себе самой, что она гречанка, для достоверности добавляла выдуманные подробности о несуществующей родне в Афинах, и от этой лжи ей становилось тошно.
— Уходи, я не желаю тебя видеть! — выпалила Виолетта.
— Но ты должна меня понять. Мне было плохо.
Девушка распахнула дверь.
— Уходи!
Ошарашенная, Светлана медленно спускалась по лестнице, перед глазами все плыло, тело дрожало, в руках болтался пакет с распашонками, которые она забыла отдать. Эти распашонки она купила на последние деньги, оставшиеся от продажи сережек с александритами. Светлана рассчитывала на хлебосольство дочери, а потом можно было бы поискать работу. План провалился, и нужно было строить новый, чтобы не пропасть в чужом огромном городе.
