Валенс не преминул высказаться по поводу того, что и его обошли новым назначением. И в своих высказываниях выражал радость, что может спокойно заниматься настоящей практической медициной, а не погрязать в административных вопросах. Очевидно, такая преданность делу произвела глубокое впечатление на дочь второго центуриона. Да и на Руса тоже, хотя он поражался вовсе не преданности делу, а умению Валенса врать и сохранять хорошую мину при плохой игре. Новый назначенец взял бразды правления в сложный момент, вскоре после самоубийства прежнего управляющего.
Прошёл уже месяц с тех пор, как преданный слуга Приска обнаружил его в постели мёртвым. Вызвали врача. Если верить Валенсу, зрелище было ужасное — лицо Приска под накладными, тщательно расчёсанными волосами было искажено страшной и мучительной гримасой. Он уверял, что до сих пор видит это лицо в ночных кошмарах. Рядом на столике лежала записка, где давались чёткие инструкции о том, как следует провести похороны, — Приск до последней минуты оставался администратором и бюрократом. И второму центуриону пришлось заняться расследованием сразу двух дел — смерти Приска и убийства в соседнем заведении, которое произошло в ту же роковую ночь. Однако он сразу же отмёл предположение Руса о том, что эти две трагедии связаны между собой.
— Опять вы! Хотите сказать, что видели, как он это сделал?
— Нет, господин.
— Тогда валите отсюда и не лезьте больше ко мне со всей этой ерундой! Этот бюрократ из госпиталя покончил с собой по причине, которая мне известна. А вам её знать необязательно. Что же касается вышибалы, про него говорят, тот ещё был фрукт, так что у десятка людей могли найтись причины посчитаться с ним, причём с большой радостью. Да у меня уже с полдюжины подозреваемых! И поскольку хозяйка заведения смылась, есть основания полагать, что и она к этому причастна.
— При всём моём уважении, господин...
Но выражение лица второго центуриона подсказало Русу, что он плевать хотел на его уважение. От Гая требовалось заткнуться, уйти немедленно и прекратить встревать.
Рус понял, что только он, Тилла и, возможно, Мерула знают, что стоит за самоубийством Приска. Руса игнорировали, Тилла покинула город, а Мерула, где бы она ни находилась, будет молчать. Поскольку вовсе не в её интересах признаваться в том, что она не защитила в своё время римскую гражданку, известную в Деве под именем София. Что же касается Эйселины, то эту рабыню убил её владелец — за то, что много смеялась. Рус пытался сочинить что-то утешительное для Децима, но не получилось.
В отсутствие фактов по городу расползались многочисленные, не лишённые оснований слухи. Даже Альбан не устоял, намекнул Русу, что в госпитальных счетах и отчётах фонда Эскулапа обнаружены неувязки.
— Когда вы узнаете, что написано в его завещании, господин, сразу поймёте, что я имел в виду.
Согласно распоряжениям Приска, на похоронах его присутствовал весь госпитальный штат. Чиновник зачитал завещание всей честной компании. Согласно ему, старый слуга получил свободу, что, впрочем, мало заинтересовало скорбящих. Вся собственность должна быть распродана, а вырученные средства переданы в фонд Эскулапа — вот тут все вскинули брови и обменялись понимающими взглядами. Рус поймал на себе такой взгляд Альбана, затем они оба напустили на лица приличествующее похоронам сдержанно-скорбное выражение. Префект лагеря оказался более чувствительным человеком, нежели предполагал Рус, назвал Приска в своей прощальной речи «выдающимся управленцем и сложной противоречивой личностью».
К огромному облегчению Руса, деньги, одолженные Стикху, вскоре были возвращены — самим Стикхом и Хлоей, когда где-то прятавшаяся парочка вновь объявилась в городе. Впрочем, напрасно он ждал требования немедленно вернуть эти деньги в фонд Эскулапа. Наконец совесть взяла верх, и он отправился к несчастному счетоводу, которому дали задание привести фонд, где единолично хозяйничал Приск, в приемлемый для имперских проверяющих вид.
Опершись на локоть, счетовод провёл пальцем с обкусанным до мяса ногтем по длинному списку. И вот наконец палец остановился.
— Но вы ничего не должны, — сказал он. — Задолженность погашена ещё двенадцатого октября.
— Быть того не может...
— Ну, во всяком случае, так здесь написано.
— Должно быть, какая-то ошибка.
Мужчина вздохнул, и пододвинул документ к Русу. Палец указывал на запись, сделанную аккуратным почерком Приска.
— Вот, смотрите.
