«Да что с ним? Лежит тут совсем один и пьёт. Точно Понтий Пилат после казни Иешуа. Но у того хоть собака была…»
Делать нечего, пришлось Наде тоже пить. «Остограммившись», она закусила лимоном и сыром, закурила и начала рассказывать про свои успехи на кафедре гинекологии. Виктор Иванович благожелательно дымил себе под нос, сидел, откинувшись на спинку дивана, прикрыв глаза и заложив руки за голову.
Но непринуждённости не получалось. Несмотря на то, что звук в телевизоре был выключен, кинескоп работал, и плешивая голова Горбачёва всё время торчала в кадре. Тонкие губы его постоянно шевелились, а взгляд был тяжёл, умён, выразителен и физически ощутим. Игнорировать работающий телевизор не получалось. Всё отчётливее казалось Наде, что в ординаторской их трое.
«Да что такое. Не может же он выскочить из телевизора»…
– Да, я же прочла «Собачье сердце», – решила закругляться Надя. – Слушайте, какая великолепная вещь! Меня просто придавило. Совсем неудивительно, что её не издали. Печатать такую антисоветчину никто бы просто не посмел. Удивительно, что она до нас вообще дошла, пусть и в перепечатке. Вот уж правда – «Рукописи не горят»… Вы сами читали?
Виктор Иванович еле заметно кивнул, явно не разделяя надиного восторга.
– Роскошная вещь, – не могла успокоиться она. – Просто шедевр, вот уж не ожидала. Он у меня с собой, вот… – девушка извлекла из сумки объёмную машинописную стопку бумаги, завёрнутую в газету. – Я оставлю, отдадите Маргарите вместе с огромным спасибо.
Ломоносов сильно поморщился.
– Оставь себе,– ответил он, не открывая глаз. – Нравится? Ну так хули. Спрячь, спрячь…
– Нет, но я же ей обещала вернуть.
– Она не обидится. Оставь себе, считай, что подарок.
– Ой, я, конечно, оставлю с удовольствием, – обрадовалась Надя. -Перепечатать бы, но кому-то поручить – рискованно, а самой этим заниматься – времени нет. Спасибо. Но вы ей скажете, что я рукопись возвращала? А то нехорошо получается.
– Ну, перестань, – Ломоносов открыл глаза и снова полез в тумбочку. – Ритка ничего против иметь не будет. Она сейчас далеко отсюда, и едва ли в этих краях снова объявится.
– Как? – Надя от неожиданности чуть не выронила рукопись. – А где же она? Что-то случилось?
– Сначала пей.
– Нет, мне уже хватит. Что случилось?
– Берестова, я же сказал- пришла- пей. Или иди в… (отсюда)
Успокаивало то, что на этом бутылка опустела. «Вторая» пошла тяжелее. Виктор Иванович наливал как следует, по-мужски. Опустошить стакан одним глотком у Нади не получалось.
– Так что случилось с Маргаритой? – хрипло спросила она, едва высосала дольку лимона и обрела способность говорить. – Куда она пропала?
– Х… (никто) её знает, – как можно равнодушнее ответил хирург. – Полагаю, что домой уехала, в Москву. Куда ж ещё…
– Почему вы так решили? Вы что, поссорились? Виктор Иванович, ну не молчите! Договаривайте, раз начали.
Ломоносов улыбнулся однобоко и махнул рукой.
– Записку оставила на холодильнике – «так мол и так, я приняла трудное решение и возвращаюсь в Москву, не поминай лихом, и будь здоров, не забывай одеваться потеплее, выходя в феврале на улицу» – кажется, так.
Надя крупно сглотнула, поперхнулась и закашлялась. Девушка ожидала чего угодно, но только не этого.
– Это она из-за того, что вам квартиру не дали? – злобно сощурилась она. – Только из-за этого? Свинья она… Вот уж никогда бы не подумала. Натуральное предательство – нож вам в спину.
– Не надо так. Осуждать легко. А она права, Ритка, права. Она всегда права… – взъерошил волосы Ломоносов, рассеянно глядя перед собой. – Я даже рад, что она решилась. Представь себе, знал ведь это. Как только с квартирой рухнуло…
– Из-за неё же и рухнуло! Ну, какого резинового она не выписывалась?! Она же и виновата, коза драная, сука…
– Не говори так. Я первый был против этого. Московская прописка – отличная вещь. За неё правдами и неправдами держаться надо. Это тебе не урюпинский штампик в паспорте, не к…ский. Люди всю жизнь тратят, чтобы в Москве прописаться!
– Как же вы рассчитывали квартиру тогда получить?
– Так и рассчитывал. Мы с Риткой законно расписаны, работает она в другом месте. В нашей общаге на её прописку закрывали глаза, а тут никто не знал. В профкоме я договорился, так что там прямо заинтересованы были мне двухкомнатную дать, – неохотно пояснил Ломоносов. – Так эти вещи и делаются, учёный уже, не первый раз замужем.
– А как же тогда обнаружилось?
– А вот хер его знает. Всё шло гладко, проголосовали, распределили жилплощадь мне. Я уже считал дельце обтяпанным, когда какая-то б… из глазного отделения встала и сказала, что моя жена имеет постоянную прописку в другом городе. Ну, зашумели, засомневались, попросили принести риткин паспорт. У нас народ к такой скандальной х… (ерунде) удивительно чуток. И пошло всё рушиться…
– Откуда же она узнала? Насколько я поняла, человек вообще посторонний.
– Ума не приложу. Видимо, сознательная попалась.
– Но вы-то тогда хороши! Сами виноваты – как можно в таком серьёзном вопросе хитрить? Это нарушение закона…
