(Советская пресса, январь 1987 года)
Чайник уже кипел вовсю. Надя выключила плитку, приподняла его. Судя по значительно уменьшившемуся весу, кипел он уже давно. Армянский коньяк разбудил в ней аппетит и жажду. Девушка налила себе стакан чаю, нашла в холщовом мешке чёрствый батон, в холодильнике – кусок смёрзшегося масла, который крошился как лёд при попытке разрезать его. Сахар найти не смогла. Сделав себе бутерброд, Надя начала есть, запивая хлеб несладким чаем.
– А, это ты здесь, – услышала она и повернулась.
В буфетную вошёл хмурый Булгаков с большой коробкой торта.
– Что, не стала дежурить?
Надя кратко объяснила, что «её баба» сегодня не пришла, и она решила заглянуть в хирургию.
– Виктор Иванович-то совсем плох, – признала она. – Говорил он тебе?
– Про что?
– Про Маргариту, – увидев непонимающий взгляд Антона, Берестова рассказала ему новости. Он ещё ничего не знал, и даже не разговаривал с хирургом.
– «Квартира в Москве? Это серьёзно», – отозвался он. – Пьёт?
– Ещё как! Неизвестно, сколько выпил, но точно больше одной. Меня тоже напоил. А сейчас какая-то Мальвина пришла к Карабасу-Барабасу и ещё пирожков принесла....
– Вот блин, – Булгаков заметно расстроился. – Я так и знал! Если Мальвина появилась, то беда! Она раньше у нас санитаркой работала, Гиви её выгнал за пьянки и морально-бытовое разложение.
– Подходящая компания… пока ещё пьёт пятизвёздочный, но уже до портвейна недалеко.
– Как его к больным теперь вызывать? – Булгаков старательно избегал называть дежурного хирурга по имени. – Я вообще уже боюсь с ним дежурить. Там одна поступила с желчной коликой, так я его и не трогал, сам справился – прокапал, спазмолитики ввёл. Сейчас боли купировались. А если что-то серьёзное? Если оперировать кого придётся? Впрочем, у него чутьё. Он меня так учил, что чем крепче «закалдыришь», тем спокойнее дежурство. Будем надеяться, что так оно и будет. Всё же зайду к нему…
– Не вздумай! Они тебя самого сейчас пить заставят! Я зашла, так еле вырвалась. Ещё не хватало, чтобы вы вместе с ним наклюкались.
– Да, ты права. Тут и не поможешь ничем… ладно. Чай горячий? Давай торт есть. С орехами. Где там Татьяна? Та-ань! – крикнул Антон в коридор. – Закончишь с уколами – приходи.
Уколов у Смирновой было, видимо, много, потому, что она долго не появлялась. Булгаков и Берестова пили чай вдвоём, при этом играли в какую-то новую игру типа «поручик Ржевский» – стулья их сдвигались всё ближе. Губы и руки Нади были заняты тортом – он был действительно вкусным – поэтому она не могла оказать эффективного сопротивления молодому человеку, который запустил ей руки под халат и старался левой рукой расстегнуть блузку, а правой сдвигал юбку повыше. Ладони у него были мягкие, вкрадчивые и горячие-горячие. Надя, как будто бы ничего не происходило, кушала торт, смеялась, напоминала Булгакову, что у него имеется невеста и посылала его к ней. Но Антон только всё тяжелее вздыхал, всё ниже опускал голову, подсаживался всё ближе и всё настойчивее оглаживал гладкие ноги и тёплые бока своей соседки.
Надя, чувствуя приятную истому после двухсот граммов коньяка, налегала на торт (хоть и знала, что уже поправилась в этом году на три килограмма), отодвигалась, брыкалась, хохотала, но когда Булгаков совсем распоясался, дала вначале словесный, а затем физический отпор. Вошедшая некстати Смирнова застала парочку в процессе самого горячего выяснения отношений.
– Ни хрена себе вы чай пьёте, – очень удивилась она, увидев на столе разлитый чай, на полу – кусок торта, расстёгнутый халат и блузку Берестовой, и красную физиономию Антона, который пытался вправить левое стёклышко своих очков, выпавшее в результате настойчивых попыток добиться благосклонности девушки.
– Зачем было меня-то звать? По-моему, вам и вдвоём тут неплохо…
– Нет, заходи, заходи. Кто-то тут из нас явно лишний…
