Площадь была пустынна, только посредине стоял одинокий столик со стулом и табличкой «Приём окончен».
«Неужели я опоздал?» — испугался Алексей.
Он подошёл к столику, бухнулся на колени и стал просить Бога поговорить с ним.
Из–за серых низких туч вдруг выглянуло солнце. Рядом со стулом начала появляться тень. Она становилась всё темнее и сейчас же приняла форму сидящего за столом человека. Лёша с ужасом перевёл взгляд вверх.
За столом сидело странное лохматое существо, похожее на старую жирную макаку. Оно болтало короткими мускулистыми лапками и улыбалось Алексею.
— Ну что ты имеешь мне сказать, сын? — радостно спросило существо.
— Неужели ты и есть?.. — промямлил Лёха.
— Дух Святой я. Сын в таком ужасе от своего пришествия, что до сих пор не может прийти в себя. А Отец вообще давно на вас забил. Ну, да ты меня совсем не понимаешь?! Ты дурак, что ли?
Он слез со стула и прикоснулся мохнатой лапкой ко лбу всё ещё стоящего на коленях Лёши.
— Прости, — сказал Святой Дух, ловко забираясь на своё место. — Теперь ты не нищий духом, а значит перестал быть счастливым.
В Лёшу влилась бездна знаний и раздула его голову. Миллионы голосов заговорили в нём одновременно. Он медленно поднялся с колен.
Глаза Святого Духа были необыкновенно, потрясающе добрыми. Лёша удивился, почему он сразу это не заметил. Никаких скрытых желаний, тайных мыслей, иронии, непонимания, отчуждённости не было в этих глазах. Конечно, это были глаза не человека.
— Ну, встретился? — засмеялся Дух. — А приём–то у меня был технический! Так что давай, по технике!
— Не–не–не знаю… — стал заикаться Алексей. — К‑как… — его вдруг осенило. — Как его вернуть?
— А зачем он вам нужен? Зачем ТЕБЕ нужен?
— Он — учитель. С ним было хорошо, защищённо что ли… Он всех исправит! Всех злых и поэтому несчастных. Неполноценных и поэтому убогих. Кровожадных и поэтому глупых…
— Ну сделай так, чтоб он пришёл!
— Я могу?
— Можешь, можешь. Ты теперь всё можешь. Раз ты в нас поверил, значит я теперь всегда с тобой!
Он махнул на прощание лапкой и растворился, а его зазевавшаяся тень подпрыгнула от неожиданности, вскочила со стула и бросилась за своим хозяином. Стол сразу осунулся и стал тяжело уходить в асфальт, подняв столбики пыли. Стул испуганно глянул на Алексея, понял, что остался один, и резво ускакал в переулок. Площадь была пуста в ожидании новых революций. Солнце прикрылось мерзкой грязноватой тучей. Забарабанили капли дождя. Жуткий порыв ветра сдул человека и понёс его домой.
Дома Лёшу уже ждали. Жена, тот самый женин друг (по кличке «барон Мюнхгаузен») и ещё пара друзей семьи — Жора и Света. Когда он открыл дверь, все четверо стали аплодировать:
— Лёшенька, да ты герой! Ты полгода не выходил из дома, и на тебе! В бурю! И откуда же ты явился?
Но что–то было абсолютно не так. Может быть, волосы на их головах, наэлектризованные непонятным разрядом и торчащие в стороны; может быть, злые нечеловеческие усмешки, выскальзывающие из–под их чётко обозначившихся губ; может быть, почерневшие глаза и кровавая плёнка, временами заволакивающая их. Стало страшно. Дверь за спиной стала мерзко щёлкать, закрываясь на все замки.
Четвёрка поняла, что Лёша почувствовал изменения, и сразу перестала гомонить и усмехаться. Его взяли под руки Жора и Света, отвели в комнату и посадили в кресло. Сами они расселись по бокам, глухо рыча и скаля зубы. Мюнхгаузен занял позицию у окна. Жена поставила стул, села спиной к нему, а затем голова её неуловимым образом изменилась, и лицо оказалось на затылке в обрамлении лоснящихся чёрных волос. Она заговорила, сверкнув глазами:
— Перекрестился бы ты что ли, а?
Лёша собрался, вспомнил доброго Духа Святого и страх немного отпустил его.
— Ты считаешь, что это поможет?
Четвёрка засмеялась нечеловеческим смехом.
— Ну и кого ты видел там, на площади? Ни макаку? Старую жирную макаку!
— Если бы я видел старую жирную макаку, вас бы здесь не было, — ответил Лёша. От собственных слов ему становилось легче.
— Какой умный, а? — удивилась четвёрка. — И ты веришь, что кто–нибудь из Троицы вас любит, что кому–нибудь из них вы небезразличны? Нет! Вы небезразличны только мне!
Они все говорили в один голос и про себя в единственном числе. «Никакой свиты у дьявола нет! — подумал Алексей. — Он просто любит, когда его много…»
— Поэтому сынок бросил вас, в вашей грязи и вашем дерьме? — вещали голоса. — Оставил жалкую книженцию, с помощью которой любой мало–мальски грамотный пройдоха может доказать что угодно кому угодно, и бросил подыхать мученическими смертями самых лучших из вас? Потому что любит?
— Боретесь за каждую душу? А за каждого, вставшего на путь истинный, особенно? — Алексей становился всё смелее.
Четвёрка и не заметила его реплики.
