«Вот ты прошел мимо дерева: смотри, оно уже не то.
Оно приняло от тебя тень кривизны, лукавства, страха.
Оно «трясучись» будет расти, как ты растешь. Не вполне – но тенью: И нельзя дохнуть на дерево и не изменить его.
Дохнуть в цветок – и не исказить его. И пройти по полю – и не омертвить его. На этом-то основаны «священные рощи» древности. В которые никто не входил никогда. Они были – для народа и страны как хранилища нравственного. Среди виновного – они были невинными. И среди грешного – святыми.
Неужели никто не входил? В историческое время – никто. Но я думаю, в доисторическое время «Кариатид» и «Данаид»?
Эти-то, именно эти рощи были местом зачатий, и через это
древнейшими на земле храмами. Ибо храмы – конечно возникли из особого места для столь особого, как зачатия.
Это была первая трансцендентность, встретившаяся человеку
зачатие).»
Василий Васильевич Розанов «Последние листья»
«Я в сущности вечно в мечте. Я прожил такую дикую жизнь, что мне было «все равно как жить». Мне бы «свернуться калачиком, притвориться спящим и помечтать». Ко всему прочему, безусловно ко всему прочему, я был равнодушен. И вот тут развертывается мой «нос», «Нос – Мир». Царства, история. Тоска, величие.
О, много величия: как я любил с гимназичества звезды. Я уходил в
звезды. Странствовал между звездами. Часто я не верил, что есть земля. О людях – «совершенно невероятно» (что есть, живут). И женщина, и груди и живот. Я приближался, дышал ею. О, как дышал. И вот нет ее. Нет ее и есть она. Эта женщина уже мир. Я никогда не представлял девушку, а уже «женатую», т. е. замужнюю. Совокупляющуюся, где-то, с кем-то (не со мной). И я особенно целовал ее живот. Лица ее никогда не видел (не интересовало).
А груди, живот и бедра до колен. Вот это – «Мир»: я так называл.
Я чувствовал, что это мир, Вселенная, огромная, вне которого вообще ничего нет.»
Василий Васильевич Розанов «Последние листья»
