Пока что мы знали только то, что следует прибыть на Муржек, залитый водой мир, о котором большинство из нас вообще не слышали до сих пор. Единственное, чем славился Муржек, – это наличием сто семьдесят первой из известных копий Венеции, одной из всего лишь трех, выстроенных исключительно из белого мрамора. Зима выбрал Муржек, чтобы явить публике свое последнее произведение, и здесь же он собирался провести остаток жизни, удалившись от дел.
Скрепя сердце я взяла со стола счет, чтобы оценить нанесенный бюджету ущерб. Но вместо ожидаемого счета передо мной оказалась маленькая визитная карточка голубого цвета с отпечатанными на ней тонким золотым курсивом словами. Голубой цвет был тот самый, аквамариновый, которым славился Зима. В адресованной мне, Кэрри Клэй, карточке, говорилось, что Зима хочет обсудить со мной торжественное открытие своей последней работы. Если предложение меня заинтересовало, я должна ровно через два часа быть у моста Риальто.
Если предложение меня заинтересовало!
В записке подчеркивалось, что я не имею права приносить с собой никаких записывающих устройств, даже бумаги с ручкой. Словно спохватившись, автор записки упоминал, что с моим счетом все улажено. Я едва не собралась с духом, чтобы заказать еще один кофе и приписать его к оплаченному счету. Едва не собралась, но все-таки удержалась.
Когда я раньше назначенного времени подошла к мосту, слуга Зимы уже был на месте. Замысловатые механизмы пульсировали неоновым светом внутри похожего на человеческое тело робота, сделанного из пластичного стекла. Робот низко поклонился и заговорил удивительно мягким голосом:
– Мисс Клэй? Раз вы уже пришли, можем отправляться немедленно.
Робот проводил меня к лестнице, ведущей к воде. Моя ИП следовала за нами, порхая у меня над плечом. Корабль застыл в ожидании, зависнув в метре над водой. Робот помог мне забраться в задний отсек. ИП уже собиралась последовать за мной внутрь, когда робот предостерегающе поднял руку.
– Боюсь, вам придется оставить ее здесь, помните: никаких записывающих устройств?
Я посмотрела на отливающего металлом зеленого колибри, пытаясь вспомнить, когда в последний раз обходилась без его вечно внимающего присутствия.
– Оставить?
– Она будет здесь в полной безопасности, и вы сможете забрать ее вечером, когда вернетесь.
– А если я скажу «нет»?
– Тогда, боюсь, встреча с Зимой не состоится.
Я чувствовала, что робот не собирается торчать здесь весь день, дожидаясь моего ответа. При мысли о расставании с ИП похолодела кровь. Но я так сильно желала этого интервью, что была готова пойти на что угодно.
Я приказала ИП оставаться на этом месте, пока я не вернусь.
Послушная машинка отлетела от меня, сверкнув зеленым «металликом». Ощущение было такое, будто улетает часть меня самой. Стеклянный корпус корабля сомкнулся над головой, и я ощутила волну нарастающего ускорения.
Венеция промелькнула под нами, затем скрылась за горизонтом.
Я послала пробный запрос, попросив ИП назвать планету, где отмечала свой семисотый день рождения. Ответа не получила: я находилась вне зоны доступа и могла полагаться только на собственную изношенную от возраста память.
Я подалась вперед:
– Вы уполномочены сообщить мне, к чему все это?
– Боюсь, он мне не объяснил, – ответил робот, и лицо проявилось у него на затылке. – Но если в какой-то момент вы почувствуете себя неуютно, мы сейчас же сможем вернуться в Венецию.
– Пока что я чувствую себя прекрасно. А кто еще получил голубые карточки с приглашением?
– Насколько мне известно, только вы.
– А если бы я отказалась? Вы тогда пригласили бы кого-то другого?
– Нет, – ответил робот. – Но давайте посмотрим фактам в лицо, мисс Клэй. Вы не очень-то пытались отказаться от его предложения.
Мы летели дальше, и ударная волна корабля оставляла на море внизу пенную дорожку. Мне представилась кисть, которая стирает с мрамора сырую краску, обнажая спрятанную под ней белую поверхность. Потом я достала приглашение Зимы и вытянула руку с карточкой вперед, к горизонту, пытаясь определить, на что больше похож этот голубой оттенок: на цвет неба или цвет моря? На их фоне голубая карточка, казалось, подрагивала от собственной неопределенности.
Голубой Зимы. Это было вполне конкретное явление, точно определенное в научных терминах, в ангстремах и единицах яркости. Художник мог бы воспроизвести этот цвет, смешав краски в соответствии со спецификацией. Но никто никогда не использовал голубой Зимы, если только не пытался выдать свои работы за его.
