– Время от времени случается, – призналась я. – Вот почему я всегда слежу за тем, чтобы под рукой была ИП, тогда никто не сможет оспорить сказанное.
– В моем случае это не имеет особенного значения, – заметил Зима.
Я внимательно посмотрела на него:
– Есть что-то еще, какая-то другая причина, верно? По которой вы вынули из шляпы бумажку с моим именем?
– Я хочу помочь вам, – ответил он.
Говоря о Голубом периоде, большинство людей подразумевает эру по-настоящему громадных полотен. Под громадными я понимаю – ГРОМАДНЫЕ. Прошло немного времени, и его работы стали настолько большими, что здания и площади терялись на их фоне; настолько большими, что их было видно с орбиты. По всей Галактике возвышались над частными островами или поднимались из бушующего моря двадцатикилометровые голубые полотна. Расходы никогда не представляли проблемы, поскольку хватало меценатов, грызущихся друг с другом за право обладать самым последним и самым огромным творением Зимы. Полотна все росли, и в итоге им уже требовались сложные высокотехнологичные механизмы, способные поддерживать их в вертикальном положении, несмотря на гравитацию и погодные условия. Произведения пронзали верхние слои атмосферы, выходя в космическое пространство. Они светились своим собственным мягким светом. Они загибались арками и расходились веерами, так что поле зрения наблюдателя было целиком и полностью насыщено голубым.
Теперь Зима стал невероятно популярен, о нем знали даже люди, не питающие интереса к искусству. Он был загадочной знаменитостью-киборгом, творящим гигантские произведения, человеком, который никогда не дает интервью, никогда даже намеком не позволяет понять, в чем он видит смысл собственного искусства.
Но так было сотни лет назад, когда Зима еще и близко не стал самим собой.
Постепенно его творения сделались слишком необъятными, чтобы умещаться на планетах. И Зима беспечно двинулся в межпланетное пространство, создавая свободно плавающие голубые полотнища в десять тысяч километров длиной. Теперь он работал уже не с кистями и красками, а с целой флотилией роботов-саперов, разрывающих на куски астероиды, чтобы добыть материалы для его творений. Теперь уже целые звездные экономики соревновались друг с другом за право обладания его работами.
Примерно в это время я снова ощутила интерес к Зиме. Я присутствовала при одном из его «лунных обертываний», при заключении небесного тела в голубой контейнер с крышкой – словно шляпу укладывали в коробку. Два месяца спустя он выкрасил в голубой цвет по экватору целый газовый гигант, и я снова купила билет в первый ряд. Еще через шесть месяцев он изменил химический состав проходящей мимо Солнца кометы, так что она протащила через всю Солнечную систему хвост, расцвеченный в оттенки голубого Зимы. Но у меня по-прежнему не было истории. Я продолжала просить об интервью и неизменно получала отказы. Одно я знала наверняка: за одержимостью Зимы его голубым цветом кроется нечто большее, чем простая причуда художника. И без понимания сути этой одержимости не будет истории, только анекдот. А я не пишу анекдоты.
Поэтому я все ждала и ждала. А затем, как и миллионы других людей, я услышала о последнем произведении Зимы и отправилась в фальшивую Венецию на Муржек. Я не надеялась на интервью или на какое-то новое понимание. Я просто была обязана там быть.
Через раздвижные стеклянные двери мы вышли на балкон. По обе стороны белого стола стояли два простых белых кресла. На столе были напитки и ваза с фруктами. Иссохший склон под лишенным перил балконом круто уходил вниз, и открывался ничем не заслоненный вид на море. Вода лежала спокойная и приветливая, и в ней отражалась серебряная монета заходящего солнца.
Зима жестом предложил мне сесть в одно из кресел. Указал на две бутылки с вином:
– Белое или красное, Кэрри?
Я раскрыла рот, чтобы ответить, но не смогла. Обычно в это мгновение между вопросом и ответом ИП безмолвно советовала мне, какую из двух возможностей предпочесть. Отсутствие подсказки от напоминалки привело меня в ступор.
– Мне кажется, красное, – сказал Зима. – Если у вас нет серьезных возражений.
– Это не значит, что я не могу решить за себя сама, – заявила я.
Зима налил мне бокал красного вина, затем поднял его к небу, рассматривая на свет.
– Разумеется, не значит, – подтвердил он.
– Просто все это немного странно.
– В этом не должно быть ничего странного, – сказал он. – Вы жили именно так сотни лет.
– Вы имеете в виду – естественным образом?
Зима налил себе красного вина, но, вместо того чтобы выпить, просто вдохнул аромат.
– Именно.
– Но в том, чтобы оставаться в живых спустя тысячу лет после рождения, нет ничего естественного, – возразила я. – Моя природная память переполнилась около семисот лет назад. Моя голова похожа на дом, в котором слишком много мебели. Чтобы внести туда что-нибудь, что-то необходимо вынести.
– Давайте на минутку вернемся к вину, – предложил Зима. – Обычно вы полагаетесь на совет вашей ИП, верно?
Я пожала плечами:
– Ну да.
