– На протяжении всей истории там видели много странного. Моряки веками рассказывали легенды о всплывающих чудовищах. Эти легенды могут быть отголосками войны искинов, а чудовища – ее миражами. Оружие, которое пересекало границу в неправильное время, сохраняло когерентность достаточно долго, чтобы попасться кому-то на глаза или потопить корабль. – Клаузен пожала плечами, как будто речь шла о пустяках.
– Ты в это веришь?
– Не знаю, делает ли это мир более зловещим или чуть более осмысленным. Все эти монстры из пучин… Разве кто-нибудь когда-нибудь предполагал всерьез, что они реальны? – Она встала, намереваясь вернуться в кабину. – Это лишь теория. А теперь поспи.
Гонт последовал ее совету. Заснул он легко.
Эта повесть родилась из вороха очень мутных черновых фрагментов несостоявшегося романа.
У меня нет привычки копить впрок горы детально проработанных идей. Но бывают исключения. Я проделал серьезную подготовительную работу для книги, которая должна была выйти раньше «Дома Солнц», но однажды решил (под влиянием читательского письма, пришедшего по электронной почте), что «Дом Солнц» ждать не может. Через год или два мне перестало казаться, что из накопившегося материала можно сделать роман, но почему бы не использовать его для небольшого произведения? Вот некоторые из тех заметок:
«Человек просыпается из-за того, что погибает кто-то из обслуги. Он не сразу понимает, что случилось. Постреанимационная амнезия. Из ряда лекций узнает, что произошло с планетой и почему с ним так поступили. Прежний мир он помнит крайне слабо. Нынешний красив и неуютен, населения нет, лишь несколько тысяч бодрствующих служителей, которым поручено ухаживать за испятнавшими ландшафт гигантскими кубическими вместилищами для спящих…»
«А тем временем реальность давно пребывает в глухой осаде. Творятся крайне странные вещи. Образуются рифты и происходят тектонические сдвиги, в небо растут загадочные сооружения. Это отзвуки трансцендентальной войны между искусственными интеллектами проникают через разрывы в ткани реальности. Человечество – вычислительное бремя, ставшее непосильным».
«История постижения обязанностей и ответственности. Нравственное значение долга и самопожертвования. Примет ли человек ультиматум или вернется в спячку? А вдруг окажется, что его уже будили несколько раз и он всегда отказывался взяться за гуж?»
«Какого единственного события будет достаточно, чтобы человек решился? Что нужно увидеть или испытать? Чужой акт самопожертвования? Или чья-то звериная жестокость позволит понять, что можно быть выше этого, можно быть человеком?»
