– Коростель… – проговорил Мерлин. – Я всегда хотел узнать у тебя кое-что насчет Дворца. Ты сделал его настолько реальным, насколько это вообще под силу человеку. Ни единой неуместной детали. Иногда мне хочется плакать, так он близок к тому, что я помню. Но кое-чего все-таки не хватает. Точнее, кое-кого. Когда бы мы ни были здесь ранее – в смысле, в настоящем Дворце, – здесь всегда была и она.
Коростель уставился на него почти что с ужасом:
– Ты спрашиваешь, не приходило ли мне в голову симулировать нашу мать?
– Только не говори, что тебе это не приходило в голову. Я знаю, что ты хотел.
– Это было бы жалкое подобие.
Мерлин кивнул:
– Я знаю. Но это не значит, что ты не думал об этом.
Коростель покачал головой, медленно и скорбно, будто предположение брата беспредельно опечалило его. В наступившем молчании Мерлин пристально рассматривал висящий над морем объект из зеркального вещества. Что бы ни произошло, подумал он, их с Коростелем отношения никогда не станут прежними. И дело тут не только в том, что он знал: Коростель соврал насчет матери. Он должен был попытаться воссоздать ее. Иное было бы непростительным прегрешением при той приверженности к деталям, что была свойственна его брату. Нет. Истинной причиной была Иволга. Они с Коростелем стали любовниками – Мерлин знал и все же никогда не говорил об этом с братом. Время шло, и теперь казалось совершенно неразумным обсуждать эту тему. Ничего нельзя было изменить, а значит, и разговаривать не имело смысла. Но в этот момент Мерлин осознал кое-что еще, сформулировал мысль, копошившуюся на задворках сознания с тех пор, как появились первые схемы аномалии.
– Растяни предел измерения, – сказал он. – Сожми изображение посильнее.
Коростель безмолвно взглянул на него, но все же повиновался. Аномалия сжалась, став почти невидимой.
– Теперь покажи расположение аномалии в системе. С нынешним расположением всех планет.
В небе повисла огромная светящаяся модель планетарной системы – концентрические окружности с Умником в центре и с узловыми точками планет.
– А теперь проведи вектор, исходящий от аномалии, параллельно ее продольной оси. Сделай его как можно длиннее.
– Что ты придумал? – спросил Коростель, уже не скрывая неприязни.
– А что, если эта аномалия – всего лишь указатель, привлекающий наше внимание к чему-то действительно важному? Просто сделай то, что я говорю. Ну?
Прямая линия устремилась от Призрака – в этом масштабе аномалия была незаметна – и прошла через всю систему, к Умнику и внутренним планетам.
И уперлась прямиком в Пепел.
– Я хотела, чтобы ты узнал об этом первым, – сказала Иволга. Ее подобие стояло посреди каюты Мерлина, горделиво, словно карточная королева. – Мы обнаружили сигналы, идущие изнутри планеты. Гравитационные сигналы – именно этого следовало бы ожидать, если бы кто-нибудь из зеркальной вселенной попытался связаться с нами.
Мерлин посмотрел на ее прекрасное лицо и напомнил себе, что разговаривает всего лишь с искусной моделью настоящей Иволги, отделенной от него несколькими световыми часами и коммуникационным отставанием во времени.
– Как они это делают? В смысле, передают сигнал?
– Есть лишь один способ – быстро перемещать большие массы по кругу, создавая высокочастотную пульсацию в пространстве-времени. Я думаю, они используют черные дыры. Миниатюрные, как та штука на Призраке, которую ты сперва считал черной дырой. Их заряжают и раскачивают, и они испускают амплитудно-модулированную гравитационную волну.
Мерлин пожал плечами:
– Значит, это изначально было не такой уж глупой идеей.
Иволга снисходительно улыбнулась:
– Нам пока неизвестно, как они создают сигналы и управляют ими. Но это сейчас не важно. Важно то, что послание явственно адресовано нам. Его начали передавать, когда мы проникли в глубокие слои Пепла. Что-то в этих действиях заставило их, кем бы они ни были, ощутить наше присутствие.
Мерлин невольно вздрогнул:
– Существует ли вероятность, что хескеры могут уловить эти сигналы?
– Я бы сказала, что уловят обязательно, если только сигналы не прекратятся до их прибытия. Именно поэтому мы прилагаем столько усилий, чтобы расшифровать сигналы.
– И как? Получается?
Иволга кивнула:
– Мы определили повторяющиеся комбинации в гравитационном сигнале, совокупность данных, которую зеркальные люди передают нам раз за разом. В пределах этой совокупности можно выделить два вида знаков – гравитационных импульсов: сильный и слабый – как «один» и «ноль» в двоичной системе счисления. Количество знаков в сигнале равно произведению трех простых чисел – явно не случайно, – поэтому мы пересобрали набор данных по трем осям и сформировали трехмерное изображение.
Иволга сделала паузу и подняла ладонь. В воздухе возник прямоугольник, лишенный каких-либо характерных черт. Он неспешно вращался, демонстрируя зрителям свою невыразительность.
– Как-то не очень, – сказал Мерлин.
– Это потому, что внешний слой трехмерной модели – сплошные «единицы». На самом деле лишь крохотная часть его объема состоит из «нулей». Сейчас я удалю «единицы» и продемонстрирую одни лишь «нули»…
