– Теперь отбросьте ногой эти игрушечки, чтобы они отлетели подальше.
Пистолеты были отброшены.
– Скар! – позвал Орвин, повысив голос. – Я слышал тебя раньше, думаю, и ты меня сейчас слышишь. Я ухожу из этого колеса. Ты и все остальные очистят шахту лифта и уйдут в свои колеса. Чтобы в центральной оси ни души не было. Ясно?
Мы уже вот-вот должны были начать подниматься к колесу Кроула. Прад показал мне, как сделать, чтобы мой голос был слышен.
– Ничего не выйдет, Орвин. Тебе некуда идти.
– Это большой корабль, Скар. Дай мне самому решить этот вопрос.
– Сдайся на наш суд, Орвин. Мы поступим с тобой честно.
– Я слышал, в твои планы входило запытать меня до смерти. Или это всего лишь слухи?
Кто допустил, чтобы это стало известно Орвину?
– Отпусти Кроула. Он тут ни при чем.
– Он сам ввязался в это дело, Скар.
В некотором смысле мы стали должниками Орвина. Если бы он не повел себя так и не обошелся так с Кроулом, мы не узнали бы важнейшей истины о своем положении, из-за которой я и пишу эти строки. Или, точнее, не узнали бы ее так скоро. Оказывается, каждый день на счету, и лучше было узнать об этом раньше, чем позже.
Да, за это нам следует поблагодарить Орвина.
По требованию Орвина – а что нам оставалось? – мы позволили ему выйти из колеса; Кроула он держал при себе как заложника. Прад проследил, как они добрались на лифте до центральной оси. В колесе Йесли мы с Прадом попытались найти камеру, которая позволила бы следить за дальнейшим продвижением Орвина. Задача оказалась безнадежной. Отдельные части корабля были погружены в темноту, разгерметизированы или заблокированы. В других частях мы видели лишь пустые коридоры и комнаты.
Наконец, примерно через час после того, как Орвин покинул колесо, мы отыскали Кроула.
Он сидел, привалившись к стене, в одном из отсеков, где почти не было тяготения. Прад сказал, что Орвин, должно быть, перебрался в этот сектор уже после того, как он, Прад, в последний раз проверял эту камеру.
– Там кровь, – сказала Йесли, указав на пятно на стене.
Кроул шевельнулся. Он прижимал окровавленную руку к животу. Голова его медленно повернулась в сторону камеры. Лицо было странно-безмятежным.
Я спросила Прада, могу ли я поговорить с ним.
– Валяй. Тебя услышит весь корабль, но я думаю, теперь это уже не важно.
– Кроул, это Скар. Мы видим тебя, и мы идем. Только продержись.
Как будто мои слова что-то могли изменить.
Полагаю, я думала и про Орвина тоже, пока мы спешили к его жертве, но теперь я этого совершенно не помню. То, что случилось с Кроулом, никак не влияло на шансы Орвина уйти от нас. В следующий раз я позабочусь, чтобы мы подготовились лучше.
Кроул был все еще жив, когда мы отыскали его. Он получил как минимум один удар ножом и потерял много крови. Он сделал все, что мог, для остановки кровотечения, но преуспел лишь отчасти. Кроме того, было неизвестно, какие внутренние повреждения он получил.
Но он оставался в сознании и мог слышать нас.
– Слушай меня, – сказала я, пока остальные носились вокруг, соображая, из чего бы соорудить носилки. – Прад сказал, что на корабле есть модуль пластической хирургии для самых богатых туристов. Сейчас его запускают. Он будет готов через несколько минут, но, во-первых, нам нужно тебя донести, а во-вторых, ты должен продержаться, пока автохирург не запустится. Ты можешь сделать это для меня, Кроул?
Но Кроул уже был не в состоянии дать мне связный ответ. Однако глаза его были открыты, и я решила, что он еще борется за жизнь.
Мы искали носилки, а он угасал, и в конце концов мы решили, что лучше отнести его на руках, как можно осторожнее. Это причиняло ему боль, но если боль помогала оставаться в сознании, то и хорошо. По пути к лифту, а потом к хирургическому боксу во втором колесе – при наличии силы тяжести оперировать намного легче – Кроул стонал, булькал и громко втягивал воздух. Трудно было не сочувствовать ему.
– Мы достанем этого подонка, – сказала я, пытаясь отвлечь Кроула от раны. – Даже если мне придется разобрать корабль по винтику.
Губы Кроула шевельнулись, будто он хотел что-то ответить, но это оказалось ему не по силам.
– Все будет в порядке, – пообещал Спрай. – Я знаю, рана болезненная, но ничего такого, с чем не смог бы справиться хирургический бокс.
Это было правдой. Все мы видели в боях раны и похуже, а многие и сами выжили после них. Но в боевой обстановке солдат редко оказывается вдали от обезболивающего пластыря или хотя бы минимальной медицинской помощи.
Когда лифт пошел вверх, из стен послышался голос Прада:
– Я в медотсеке. Надеюсь, вы не торопитесь.
– Да блин, конечно мы торопимся! – сказала я. – В чем дело?
– Здесь все обесточено и отключено. Никто ни к чему не прикасался после нашего пробуждения.
– Ну так запускай технику! – рявкнула Йесли.
– Уже, – сказал Прад. – Как только я открыл дверь, некоторые автоматические системы перезапустились. Освещение, обогрев и все такое. Но нам, возможно, потребуется еще несколько минут, прежде чем хирургическое оборудование вернется к жизни.
– Прад, если можешь, ускорь процесс. Аппаратура выглядит нормально?
