В начале не было ничего: ни пространства, ни времени, ни даже понятия бытия, и в то же время он ощущал трепет некой возможности, как будто ничто балансировало на грани грандиозной неустойчивости, словно нерожденная Вселенная отчаянно хотела воплотиться. Так случалось с еженощной неминуемостью: не столько взрыв, сколько настройка тонкого часового механизма. Хитроумно упакованные структуры разворачивались невероятно быстро, трансформируясь в вакуум, расширяющийся со сверхсветовой скоростью. Ренфру снилось, как симметрии разламываются на части, как масса и энергия разделяются, как сила и материя образуют сложные структуры. Ему снилось, как атомы стабилизируются, потом объединяются в молекулы и кристаллы и эти простые строительные блоки дают начало химии. Ему снилось, как из газа конденсируются галактики, как в этих галактиках на мгновение вспыхивают сверхмассивные юные звезды. Каждое следующее поколение звезд было стабильнее предыдущего. Звезды эволюционировали и умирали, творя металлы и выкашливая их в межзвездное пространство. Из этих металлов конденсировались миры – сперва раскаленные и обжигающие; затем кометы проливались на их кору дождем, гася жар и даруя океаны и атмосферу.
Ему снилось, как стареют миры. В некоторых условия благоприятствовали развитию микроскопической жизни. Но Вселенной пришлось стать намного старше и больше, прежде чем появилось кое-что поинтереснее. И даже тогда миры, где животные вышагивали по дну морей, прежде чем выползти на сушу, сочась слизью, были редкими и драгоценными.
Еще реже встречались миры, где этим животным удавалось осознать себя. И все же раз или два в миллиард лет такое случалось. Иногда живые существа даже осваивали инструменты, изобретали языки и обращали свои взоры на звезды.
Ближе к концу одного из наиболее ярких космологических снов Ренфру задумался о редкости разума во Вселенной. Перед ним расстилалась галактика, в спиральных кремово-белых рукавах которой то и дело вспыхивали рубины холодных сверхгигантов и пронзительно-синие искры самых жарких звезд. Он видел на спирали галактики несколько свечей, какими прежде украшали праздничные торты. Их было около десятка, раскиданных беспорядочно, – неровная полоса, не слишком близкая ни к ядру галактики, ни к внешним краям. Огни свечей слегка колебались, а затем один за другим стали гаснуть.
Пока не осталась всего одна свеча. По правде говоря, она была даже не самой яркой из десятка.
Ренфру охватило страшное беспокойство из-за уязвимости этой одинокой свечи. Он искал над плоскостью галактики и под ней, искал в соседних галактиках, но свечей нигде больше не было.
Ему отчаянно хотелось обнять эту последнюю свечу, защитить от ветра и сохранить живое пламя. Он услышал, как пианист поет: «И мне кажется, что ты прожила свою жизнь…»
Свеча погасла.
Кругом была пустота. Ренфру, охваченный дрожью, проснулся, бросился в раздевалку, затем к шлюзу и, наконец, к ждущей его антенне, чтобы вновь поймать тот радиосигнал.
– Мне кажется, я понял, – сказал он пианисту. – Жизнь должна быть, чтобы наблюдать за Вселенной, иначе во всем этом нет никакого смысла. Это как концепция наблюдателя в квантовой механике: он сводит неопределенную систему к единственной возможности, открывает ящик и принуждает кота выбирать между жизнью и смертью…
Пианист снял очки и протер их рукавом. С минуту он молчал, удостоверяясь, что стекла чистые, и лишь потом водрузил очки обратно на нос.
– Так вот о чем ты думаешь? Это и есть твое великое озарение? Что Вселенная нуждается в наблюдателе? Что ж, открывайте шампанское. Хьюстон, у нас результат.
– Это лучше, чем ничего.
– Верно. И как только Вселенная справлялась пятнадцать миллиардов лет, пока мы не предъявили ей разумного наблюдателя? Ты правда утверждаешь, что все было туманным и неопределенным, пока некоему безымянному пещерному человеку не явилось космическое откровение? Что внезапно вся квантовая история каждой частицы в видимой Вселенной – вплоть до самого далекого квазара – замерла в одном определенном состоянии только потому, что у некоего болвана в медвежьей шкуре мозги были устроены чуточку иначе, чем у его предка?
Ренфру вспомнил свой сон о галактическом диске, утыканном свечами.
– Нет… я этого не говорил. Были и другие наблюдатели до нас. Мы всего лишь последние.
– А эти другие наблюдатели – они были постоянно? Неразрывная череда, до первого мига творения?
– Вовсе нет. Разумеется, Вселенной пришлось достичь некоего минимального возраста, прежде чем сложились условия для развития жизни… разумной жизни. Но как только это произошло…
– Но это же чушь, детка. Какая разница, сколько времени никто не наблюдает за Вселенной – секунду или десять миллиардов лет? По мне, так никакой.
