Ренфру с невыносимой ясностью понял, что корабль не держали на стартовой площадке. Он был запущен именно тогда, когда планировали его владельцы, вовремя, с грузом прецизионной оптики, которая могла бы очень пригодиться раньше, когда база была полностью обитаема и они нуждались в стабильных поставках лазерной оптики для изыскательских работ.
Но где-то между Землей и Марсом грузовой контейнер сбился с пути. Когда разразилась эпидемия, контейнер потерял связь с наземной системой отслеживания, которая должна была указывать путь. И все же он не затерялся в межпланетном пространстве. Тупая навигационная система заставила его сделать лишнюю петлю вокруг Солнца для экономии топлива, прежде чем наконец поймала сигнал марсианского маяка.
Ренфру, вероятно, засек контейнер вскоре после этого.
Он побрел обратно к багги, забрался в открытый кузов, сел на место водителя и даже не стал пристегиваться. Он следил за своим дыханием. Разочарование еще не оглушило его, но он чувствовал, что оно приближается, скользит, как хорошо смазанный поршень. Ему придется несладко, когда оно нахлынет. Навалится на грудь всей тяжестью Вселенной. Выдавит из него жизнь; вынудит открыть лицевой щиток шлема, если он не успеет добраться до дома.
Пианист был прав. Он позволил надежде вернуться в его мир, и теперь надежда заставит его заплатить.
Он включил максимальную скорость. Багги забуксовал, взметая пыль, и рванул с места. Ренфру покатил прочь от грузового контейнера, не желая на него смотреть, не желая даже ловить его отражение в зеркалах заднего вида.
До базы оставалось пять километров, когда он налетел на булыжник и машина перевернулась. Ренфру полетел кувырком с водительского места, и последним, что он увидел – последним, что он запомнил, – был острый край скалы, который должен был разбить его лицевой щиток.
И все же Ренфру очнулся.
Сознание стремительно вернулось к нему и оказалось кристально ясным. Он помнил все, помнил аварию вплоть до последней секунды. Похоже, это случилось всего несколько минут назад: он почти чувствовал вкус крови во рту. И в то же время воспоминание казалось нечеловечески давним, окаменевшим до твердости и хрупкости коралла. Он находился на базе, а не рядом с разбитым багги. Сквозь слипшиеся от сна щелки глаз виднелся знакомый интерьер. Он пришел в себя на той самой лазаретной койке, где умерла Соловьева. Он поднял руку, коснулся лба, вздрогнул, вспомнив, как камень разбил щиток, еще раз вздрогнул, вспомнив, как камень на мгновение коснулся кожи, как кожа надавила на кость, как кость поддалась этому давлению, когда край камня проломил его череп, подобно тому как атомный ледокол разбивает твердый арктический паковый лед.
Кожа под пальцами была гладкой, невредимой. Он коснулся подбородка и почувствовал щетину – той же длины, с которой он отправился к контейнеру. Мышцы затекли, но это было вполне естественным после тяжелого рабочего дня. Он сел на койке, коснулся босыми ногами холодного керамического пола. На нем был нижний комбинезон, который он надел под скафандр, прежде чем выйти наружу. Но этот комбинезон казался более чистым и накрахмаленным, чем ему помнилось, и, когда он посмотрел на рукав, там не было привычных дыр и потертостей.
Двигаясь все увереннее с каждым шагом, Ренфру подошел к окну медицинской лаборатории. Он помнил отражение лица Соловьевой в стекле, когда та узнала о рояле. Тогда были сумерки, теперь же – середина дня. По мере того как он стряхивал остатки сна, глаза начинали различать детали и текстуры с неведомой доселе ясностью.
Снаружи были странные предметы.
Они располагались между базой и предгорьем, словно шахматные фигуры, случайным образом расставленные в пыли. Определить их высоту было сложно – то ли несколько метров, то ли несколько десятков метров, – поскольку пространство между фигурами и базой было каким-то смутным и ускользающим, что мешало Ренфру прикинуть расстояние. Не мог он с уверенностью описать и форму объектов. То ему виделись вполне материальные глыбы кристаллов, наподобие турмалина с красно-зелеными переливами, то витражные окна, пробитые в самом сердце реальности, то призматические структуры, существовавшие только в том смысле, что у них были края и углы, без поверхностей и внутреннего объема. И при этом между разными формами не наблюдалось никаких переходов.
Он немедленно понял, что формы живые и знают о нем, но страха не испытал.
Ренфру отправился в раздевалку, пересчитал исправные скафандры и убедился, что их количество не изменилось после аварии. Никаких следов повреждений у шлемов на полке.
Он оделся и вышел в марсианский день. Фигуры были на месте, окружая базу, подобно выветрившимся камням огромного неолитического кромлеха. И все же они, казалось, стали ближе и больше, преображаясь сильнее и быстрее. Они заметили его появление и были рады ему; этого они и ждали.
Он по-прежнему не испытывал страха.
