— Знаешь, зачем он меня позвал? Секрет рассказать. Подмигивает, ерничает, зубы скалит… шут! Это… Это, Кать, я не знаю, это Федор Павлович какой-то! Нет! Какой там Федор Павлович — хуже, в тыщу раз хуже! Достоевскому такое не снилось! Он думал, что в «Бесах» такое изобразил, такой ужас, дальше некуда. Что они понимали! Дети наивные! Помнишь, я рассказывал: тетка говорила — орден. Я думал: воевал, наверно. И мать, небось, так же думала. Воевал он! Хрена лысого! В НКВД он воевал, в Калининском областном управлении. Там и орден свой заработал за заслуги перед Отечеством. Там монастырь был, Нилова пустынь, в нем лагерь устроили, в монастыре… Туда поляков свезли.
— К-каких поляков? — еще не понимая толком, но уже холодея от ужаса, спросила Катя.
— Поляков, офицеров польских… Их арестовали, когда мы с Гитлером Польшу поделили. В тридцать девятом. Больше ста тысяч по нескольким лагерям распихали. Подержали полгодика, а потом — в расход. Лично папаня мой… участвовал то есть. Один из. Ему предложили — он согласился. Орден обещали, то да се. Да он и сам, как я понимаю, не возражал. Он их, понимаешь ли, не любил никогда, поляков этих. Тут, понимаешь ли, семейные корни. Его отец в двадцатом белополяков рубал с Тухачевским на пару. Он их рубал, а они — его. Так Варшаву и не взяли. И вообще, говорит, больно много о себе понимают. В общем, выдали им немецкие вальтеры, хорошие, говорит, пистолеты, надежные, понадежнее наших ТТ. Подробненько так все разъясняет… Тут еще вот что: ТТ, оказывается, башку в щепки разносит, если в упор стрелять, а от вальтера маленькая такая дырка, аккуратненькая такая, красота! А приходилось-то в упор. Потому что в камере места мало. Их в камере стреляли, а потом уж на грузовике свозили в лес, хоронить. А в камере все стенки войлоком обиты — чтоб не так слышно. Хорошо все продумано, да? А знаешь, зачем еще эти вальтеры были нужны? Чтоб на немцев свалить, если что. И свалили.
Он на секунду замолк, переводя дыхание. Катя хотела заговорить, но он остановил ее жестом.
— Погоди… Ну вот… Выдали, значит, вальтеры эти и разнарядку дали, дневную норму. В первый день, говорит, человек четыреста ликвидировали — его словечко. Но потом кто послабее — те сдавать начали, так что норму им понизили. Слегка.
— Вась, и он тебе все это сам… по своей воле?
— А кто ж его неволил?
— Не понимаю… — беспомощно пробормотала Катя.
— Да? А я, знаешь, кажется, понял.
— Вроде исповеди, да?
— То есть ты думаешь, он раскаялся, так? Погоди, Кать, сейчас мы до этого дойдем. Он ведь со мной и о матери говорил… Анюта, говорит, такая красавица была, такая красавица, прямо чистый ангел. Очень, говорит, я к ней привязался, прямо жить без нее не мог. А она меня, говорит, предала. Сбежала. Испугалась. Я, говорит, напугал ее сильно. Все водочка виновата. Ну и потом возраст. Возраст, конечно, тоже. Тогда, в сороковом, накачивались каждый божий день — и хоть бы хны. Наутро — встал и пошел как ни в чем не бывало. А тут, говорит, черт его знает, припадки какие-то начались. А знаешь, Кать, какие у него припадки? Ему, как он говорит, «полячишки» эти стали являться. Сначала — как выпьет, а потом уже и без этого. Приходят, выстраиваются к нему спиной, у каждого в затылке — дырочка, небольшая, аккуратненькая, и всё норовят повернуться. Лицом повернуться. А он тогда — р-раз за свой ТТ и давай в них палить по новой. Вальтеры-то у них отобрали, а ТТ подарили — специальные, именные, наградные. Теперь представь, Кать, как это для матери выглядело. Могло бы просто за белую горячку сойти, но он как-то во время такого припадка наговорил лишнего. Орал на поляков, а она подслушала. Рассказал ей, одним словом… Вечером рассказал, утром проснулся — а ее нет.
— Почему он дал ей уйти? — Катя с трудом унимала дрожь. — Почему потом не появлялся, не преследовал? Ведь если он сейчас тебе написал, значит, знал, где вы, все это время знал…
— Вроде не в его характере, да? Отпустить с миром? Выяснил, Кать, это я тоже выяснил. Он мне сам сказал, без наводящих вопросов. Я, говорит, так ее любил, что нипочем не отпустил бы…
Но тут у него промашка вышла. Не знаю уж, много ли мать поняла из его рассказа, но, надо полагать, достаточно. Она ему перед уходом письмо оставила… Чтоб не думал ее разыскивать, а то она пойдет куда следует и расскажет, какой поклеп он возводит на компетентные органы.
— Молодец Анна Дмитриевна!
