Катя же отвечала односложно и только на поставленные вопросы: «не знала», «не говорил», «не звонил». Чувствовала она себя при этом очень странно. Страх, давивший все три предыдущих дня, не то чтобы прошел совсем, но как-то полинял, уступив, казалось бы, совершенно неуместной в этой ситуации скуке, липкой, тягучей, серой скуке, от которой тошнило почти физически. Эта тошнотворность превращала скуку в тоску. Лысый напротив откровенно зевал. «Ленивого прислали, — мысленно отметила Катя. — Это хорошо».
Ленивый-то ленивый, но все никак не отвязывался. Задавал какие-то идиотские вопросы: читать любите? А что любите читать? А друзья ваши? Потом вдруг как будто слегка встряхнулся, нацелил на Катю светло-карие в красных прожилках глаза и произнес:
— А ведь наши пути уже как-то раз пересекались. Был уже с вами разговор. Не я лично беседовал, но коллеги мои, товарищи. Выходит, вы у нас вроде рецидивиста. Видите, Катерина Михална, что у нас с вами получается. Ну допустим, ваш приятель ничего вам не рассказывал, готовил свою диверсию в одиночестве. Допустим. Кавалер ваш тоже вас в курс своих дел не вводил. Допустим и это. Но вот смотрю я на вас и не могу понять. Такая вы хорошая девушка, симпатичная, комсомолка — наша, в общем, казалось бы, девушка… Так почему же к вам, я извиняюсь, всякое дерьмо липнет? Ухажер этот ваш… художник от слова «худо». Теперь вот эта история. Как вы сами-то это объясняете?
Катя угрюмо молчала, не поднимая глаз.
— Странно, правда? И ведь смотрите, что получается. Ведь им-то на вас, по большому счету, плевать. Ну что, ухажер-то ваш, не понимал, что ли, что мы вами заинтересуемся? Или приятель этот ваш? Понимали оба, всё понимали прекрасно. Остановило их это? Да ничего подобного! Им, Катерина, дорогая, по большому счету до вас и дела нет. А вы мне тут… — Он горестно махнул рукой и как-то странно сморщился.
«Не разрыдался бы», — подумала Катя. Лысый, однако, рыдать не стал, а вместо этого вроде бы снова заскучал:
— В общем, так, Катерина. Вы сейчас идите… учитесь. Пусть тут пока ваши комсомольцы и партийное начальство разбираются, что у них под носом творится. А мы посмотрим… проследим. Вам же рекомендую подумать хорошенько. Поняли меня?
Катя кивнула, поднялась и пошла к двери. На полпути ее догнал очередной зевок и размытые им слова:
— До скорого…
Катя застыла на месте и, не удержавшись, обернулась.
— А вы как думали? — лысый раздвинул мятые щеки в ухмылке и махнул рукой: — Идите, идите…
Катя не обратила особого внимания на его слова о комсомольцах, которые должны разобраться. Шут с ними, с комсомольцами, нехай разбираются на здоровье. Главное — эти ее отпустили, можно выйти на улицу и пойти в любую сторону. Можно валять дурака, сесть на лавочку, сосчитать ворон, мороженое съесть. А ведь могло выйти совсем, совсем по-другому. А вышло так! Свобода! Она даже о Васе забыла на какое-то время и очень скоро горько устыдилась. Такое было в тот момент чувство облегчения. Что нам комсомольцы после седых мальчиков и лысых клоунов!
Напрасно она так легко к этому относилась, как выяснилось. Эйфория прошла довольно быстро, и опять подступило: ничего ведь не изменилось, Васька все там же, надежды никакой, Анне Дмитриевне пока ничего толком не говорят, от помощи она отказывается — да и какая тут, собственно, помощь? И где, наконец, Мирелка?
«Комсомольцев и партийное начальство» она тоже недооценила. Им, без сомнения, здорово нагорело за недостаток бдительности, и теперь они что было сил старались вернуть доверие. Секретарь партбюро орал на них, брызжа слюной: «Выступите как миленькие, все выступите! Чтоб не думали, что мы тут у себя антисоветчиков растим!» Нетрудно было догадаться, что говорили местному партийному начальству лысый и иже с ним. «Выступите» относилось к назначенному через две недели общему собранию факультета. По замыслу «комсомольцев», каждый из них непременно должен был выступить и заклеймить Васю позором. Илья попробовал брыкаться: да как же я буду его клеймить, если я не знаю, в чем его обвиняют? За что клеймить-то? «За распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй», — ласково поведал один из комсомольских начальников. — Статья такая есть — может, слышали?»
«Заведомо ложных!» «Заведомо!» Суки! — Катю захлестнула такая волна ненависти, что голова закружилась.
Илья сжал ее руку и сказал:
— Но среди нас-то он ничего не распространял.
Тут откуда ни возьмись за спиной начальника возник аспирант по имени Толя, пару раз проводивший у них семинары, — вежливый, тихий, незаметный: «Виктор Алексеич, позвольте мне…» Просто подошел, встал рядом, произнес два-три слова, и сразу стало ясно — и кто тут бал правит, и что доблестные органы пристально следят за развитием событий, как и было обещано.
