— Изящно сработала, скажи! Я сам от нее такого не ожидал. Пришлось ему утереться. Адрес-то он все-таки для порядку выяснил, через бывших сотрудничков, надо полагать, и вообще был в курсе — знал, например, что я родился и как меня зовут, но вылезать не рискнул. Так вот, Кать, насчет раскаяния… Он их и по сей день ненавидит, поляков этих, за то, что в могиле не лежат спокойно. Какой-то у него такой вывих в башке получился, такой, знаешь, выверт психики… впрочем, это для специалиста — вроде он понимает, что это глюки, даже сказал: может, и хорошо, что рак, а то бы в дурдом засунули. Это с одной стороны, а с другой — суки, никак не отвяжутся, мало им… Это он о расстрелянных так… Ты, значит, думаешь, ему исповедаться захотелось? Душу облегчить? Нет, Кать, тут совсем не то. Это месть, скорее. И ненависть. Какая-то квинтэссенция ненависти — ко всем, ко всему миру, а к матери и ко мне — в особенности: по-твоему, я — дерьмо, а ты — праведник, святая невинность? Так вот на тебе, получай! Я тебе расскажу, ты ужаснешься, да, но будешь молчать как миленький, будешь с этим жить — потому что ты такой же, как я! Такая примерно логика. Но тут он, впрочем, ошибся.
Катя почувствовала, как по позвоночнику мерзкой ледяной змейкой ползет страх.
— Что ты собираешься делать?
— Это — вопрос. Но уж точно не молчать. Нельзя об этом молчать. Надо, чтоб знали.
— Вась… Но ведь если ты просто начнешь такое рассказывать… Ты понимаешь, о чем я? Ведь никаких документов, ничего…
— Ну, положим, кое-что у меня имеется…
— Что?
— А он, видишь ли, все это в письменном виде изложил, можно сказать, с адресами и явками.
— Не может быть… — растерянно пробормотала Катя.
— Может-может, еще как может. Потом — открыточка, которую он за каким-то хреном у трупа из кармана вытащил — этот поляк домой писал, надеялся как-нибудь отправить. Ну и там еще кое-что… Мне же не в суд со всем этим идти. Думаю, хватит.
— А куда? Куда ты с этим пойдешь?
— Не знаю пока. Надо подумать. Есть идеи…
Они еще немного побродили молча. Катя не знала, что сказать, и только машинально гладила рукав Васиной куртки.
— Кать, я хотел тебя попросить, — сказал Вася на прощание, — ты пока не говори никому, ладно? Я сам…
И все, жизнь пошла своим чередом. Последний семестр, понятные тревоги и заботы: госы, дипломы, что будет потом — может, аспирантура?.. Конечно, Катя ничего не забыла, но ведь если думать об этом все время, об ужасе — все время, то можно ведь и с ума сойти?
В апреле… да, кажется, в апреле, в начале, Вася сказал, что надо бы собраться, обсудить одну вещь. Договорились встретиться у Женьки, как обычно. Катя шла туда со странным чувством: все это уже было однажды. Она уже шла по весенней улице, прыгала через лужи, с наслаждением вдыхала весенний воздух, весенний запах, и все у нее было очень даже неплохо… А потом в ее жизнь вдруг вторглась тупая, посторонняя сила и все, все разрушила…
Васька был совсем не такой, как тогда, во время разговора на набережной. Он был гораздо больше похож на себя обычного, но какой-то особенно собранный и сосредоточенный. Первым делом попросил унести из комнаты телефон. Женька послушно потащила его в коридор, цепляясь шнуром за ножки стульев и растерянно оглядываясь. Все расселись, у каждого было в этой комнате свое, облюбованное место. Никто, кроме Кати, не знал, что Васька собирается обсуждать, но что-то такое повисло в воздухе, что не оставляло сомнений — случилось что-то из ряда вон. Впрочем, как же — никто? Мирка-то знала, наверное. Не могла не знать. Хотя… с Васи сталось бы: если сказано — никому, значит — никому, до общего разговора. По Мирке же ничего нельзя было понять. Она снова, как тогда, в ***ском, забилась в угол дивана и непрерывно вертела колечко на среднем пальце, глядя на него как загипнотизированная. Если знала, вдруг подумала Катя, то каково же ей было!
В этот раз Вася ни слова не упомянул о матери. Он четко и деловито, как будто воспроизводя заученный текст, рассказал о том, что произошло в Ниловой пустыни весной сорокового года, и закончил тем, что у него есть доказательства… ну, может, не доказательства, но материальные подтверждения.
В комнате повисла мертвая тишина. Через пару минут ее нарушил странный свистящий звук, исходивший от Леры. Катя не сразу поняла, что она безостановочно шепчет: «Гос-споди! Гос-споди! Гос-споди!»
Вася обвел их всех взглядом.
— Теперь такая вещь, ребята. Я считаю, что такую информацию держать при себе нельзя. И я, кажется, нашел, что с ней делать. Есть одно издание… в Питере…
— Подпольное? — пискнула Лера.
— Нет, «Звезда» и «Ленинград»! — неожиданно рявкнул Илья, но тут же спохватился: — Пардон…
