— Я же говорила, ты не поймешь. Ну как тебе объяснить? Когда уходишь, надо все дела свои здесь закончить. Подчистить. А у меня вроде как осталось несделанное… по эту сторону. Вася мне был как брат. Надо было, конечно, тогда же глаза ему открыть. А я побоялась. Понимаешь? Я думала: вдруг он мне не поверит, разозлится и меня же знать не захочет. Кому он, по-твоему, поверил бы — Мирелке или мне? То-то же. Ночная кукушка, знаешь… Она бы ему точно зубы заговорила, он бы меня же и возненавидел в итоге. И потом вообще, знаешь, гонца ведь убивают. И все эти — сколько там? — десять лет у меня это гвоздем сидело, свербело. Или свербило? Ну неважно… Я все знала и позволила, чтоб его обманывали… может, даже смеялись над ним. Значит, я его как будто обманула, предала…
Все это было, мягко говоря, неубедительно. Что это? Откровенная ложь? Добросовестный самообман? Катя не поняла. Правда же, по-видимому, состояла в том, что все эти годы жила обида. И конечно, ревность — кого она ревновала, кстати? Васю? Или Гарика, который время от времени притворялся заинтересованным? Не суть! Важно, что все это жило в душе и не давало покоя. И все эти годы вынашивала свою идею, теперь же просто подверстала ее под обстоятельства… А может быть, дело как раз в той телепередаче, которую она упомянула в начале? Может быть, она увидела их вместе — благополучных, веселых, дружных, после большого перерыва, — и что-то замкнулось у нее в душе?
Тут главное было — не поддаться на провокацию, не дать себя втянуть в обсуждение моральных проблем. Да и психологических тоже, если уж на то пошло. Не за этим она сюда ехала. Надо пройти по тонкой грани и выяснить все, что нужно, не давая никаких оценок. Что было, прямо скажем, непросто. Но, если постараться — выполнимо.
— Ясно, — сказала Катя. — А поскольку тебя ничуть не удивляет тот факт, что угрожали нам, а не тебе, я делаю вывод, что письмо ты послала без подписи. Почему, кстати?
— Так сильнее выходит, понимаешь? Кто-то все про тебя знает, а кто — неизвестно! И потом, Кать, скажу тебе честно: я ее боюсь, Мирелу эту. Она ведь бешеная, ты не знала?
Тут она как будто что-то сообразила и заговорила торопливо и обеспокоенно:
— Но подставлять я никого не хотела, правда! Мне как-то в голову не приходило, что она на кого-то подумает… то есть на кого-то конкретно. Я думала — просто испугается.
«Никаких комментариев! — скомандовала себе Катя. — Только вопросы! И сразу уйти». У нее было странное чувство, как будто ничего не проясняется, а только запутывается еще больше. Машино письмо вроде бы многое объясняло, а на самом деле все равно нельзя ничего понять.
— Вася знает, где ты? — рассеянно поинтересовалась она, пытаясь ухватить какую-то мысль.
— Думаю, знает. Привет через отца передавал. Отец Анне Дмитриевне звонит иногда.
— Значит, и Мирела, наверное, знает, так? Могла бы по штемпелю догадаться.
— А я не отсюда послала. Попросила одну женщину у себя, в Питере, в ящик опустить. Хорошая женщина, паломница из Питера…
Словом, подстраховалась со всех сторон. Катя на минуту задумалась, перед глазами всплыло: темный осенний вечер, дача, сад, сарайчик… И — не выдержала, задала вопрос, который вертелся в голове с самого начала, потому что тут крылась, может быть, самая большая странность:
— А ты уверена?
Маша вытаращила глаза.
— Уверена — в чем?
— Ну в этом вот, насчет Гарика и Мирелы. Ты не могла ошибиться?
— Ну знаешь! — Маша надулась, как ребенок. — Я что, по-твоему, совсем идиотка, что ли? По-твоему, если человек живет по-другому, не так, как вы… если у него… у меня то есть, другой путь, то я, по-твоему, вообще ничего не понимаю? Как дитя малое?
«Малые дети не пишут анонимных писем», — вертелось у Кати на языке. Вместо этого она сказала примирительно:
— При чем здесь?.. Совсем не в этом дело. Темно было, окошко маленькое… Может, они просто… я не знаю… разговаривали?
— Ага, разговаривали они! В общем, Кать, ты можешь мне не верить, дело твое, но я что видела — то видела. Никаких сомнений у меня нету.
«А чтобы увидеть, — мысленно прокомментировала Катя, — нужно было не просто случайно пройти мимо, нужно было подойти вплотную и как следует заглянуть в это самое окошко. Особенно так, чтобы никаких сомнений. Зачем? Зачем ты пошла туда среди ночи? Ну не странно ли это?» А впрочем, тут все было странно и ни на что не похоже.
— И что теперь? — в Машином голосе звучало острое любопытство и что-то похожее на восторг. — Теперь, когда ты все знаешь? Поговоришь с ней? Можешь даже сказать, что это я. Или лучше не надо? В общем, смотри сама. Раз она разослала эти свои анонимки, значит, все равно что призналась, — добавила она убежденно. — По-моему, очевидно.
— Если это она послала. Если.
— А кто же еще?
— Надо подумать, как действовать, — уклончиво пробормотала Катя.
— Давай подумай! Я позвоню потом как-нибудь, расскажешь мне, как и что.
На том и порешили. Про Женьку Катя ей так и не сказала.
