Опять пошел снег. Но не сильно и не навязчиво, закручиваясь и зависая спиральками в свете фар, на некотором расстоянии от лобового стекла, как будто обгоняя машину. Даже дворники Катя включила не сразу, ехала, всматриваясь в снежные спиральки на темно-синем фоне и пытаясь навести хоть какой-то порядок в мыслях. Получалось плохо. Вопросы громоздились один на другой. И еще какие-то картинки из прошлого, совершенно некстати. Какие-то танцы… когда, где, ничего не вспомнить. Тоже снег за окном… Новый год? Мирела вытащила-таки Ваську, и они танцуют то, что мы тогда называли «медленный танец», такое качание на месте в обнимку, как в трансе. Мирела положила голову ему на плечо и смотрит на него снизу вверх… как же она смотрит! Илья говорит: «Кать, брось, не надо… что ни делается — все к лучшему!» Гарик один на один с бутылкой на кухне, увидев Катю, пытается шутить — и вдруг сдается, роняет голову на руки и бормочет что-то отчаянное и матерное.
И так далее и тому подобное. Ну да, все это было. И это, и многое другое. Но что с того? История, прямо скажем, не нова. «Старинная сказка, ей тысяча лет: он любит ее, а она его нет». И ведь вот — лезет в голову навязчиво, как будто обещает выдать какой-то тайный смысл, а никакого тайного смысла тут нету, просто реакция на разговор этот странный… на что-то уж очень неперегоревшее, неперебродившее в Машиных словах.
Ресторан в гостинице уже закрылся, но бар, к счастью, работал допоздна, там можно было взять салат и какие-то бутерброды. За стойкой догуливала местная молодежь, за некоторыми столиками сидели какие-то явно приезжие, командировочные, однако было довольно тихо, все почему-то разговаривали вполголоса. Катя с Гришей взяли по бокалу вина, все что смогли найти съестного и устроились за столиком в углу. Болтали о каких-то незначительных вещах, о чем попало, Катя была рада отвлечься. Гриша рассказывал про конференцию что-то забавное. И вроде бы отвлеклась, все было в порядке, все шло, как надо, но Гриша вдруг замолк на полуслове и посмотрел настороженно:
— Кать?
— Да?
— Ты в порядке?
— Вполне… А что, что-то не так?
— Ну как тебе сказать… Все нормально, если не считать того, что ты то и дело застываешь с отсутствующим видом. Ну и еще некоторые детали… Например, я уже четыре раза спросил, заказать ли еще вина, но ты что-то пока не отвечешь. Как-то эта встреча… эта подруга твоя… странно на тебя подействовала. Возможно, я лезу не в свое дело, ты мне тогда так прямо и скажи…
И тут Катя сдалась. Почему, собственно, надо было держать все это в секрете? Не хотелось показаться смешной — это да, вся дедукция доморощенная, наивно как-то, но вообще-то не в этом дело. Откуда начать — основной вопрос. Слишком длинная история, вот в чем штука. Одно звено цепляется за другое, и все вместе уходит корнями черт знает куда. Очень трудно ввести в курс дела постороннего человека. Рассказывать о совершенно незнакомых ему людях: кто кого любил и кто с кем спал. Как рассказать о приеме в честь Васиного возвращения, не рассказав, почему и как он уехал? Стоит ли морочить человеку голову историями столетней давности? И можно ли рассказать так, чтобы хоть что-нибудь стало понятно?
Но все эти соображения уже ничего не меняли. В сущности, после разговора с Машей Кате просто необходимо было с кем-нибудь поделиться. Она добросовестно старалась отвлечься, но мысли вышли из-под контроля, громоздились в голове, налезали друг на друга. Кате казалось, что, сталкиваясь, они издают какой-то громкий «бум-м» — что-то вроде литавр. Видимо, в эти моменты она и застывала с отрешенным видом, вместо того чтобы отвечать на вопросы. Выход тут был один — говорить.
И Катя начала говорить. Она постаралась ужать свой рассказ до минимума, опустив все второстепенное — или, во всяком случае, то, что в тот момент казалось второстепенным. Получилось не так уж длинно, короче, чем она думала. Так, впрочем, и должно было быть — если только факты… Гриша слушал хорошо, внимательно, и, когда рассказ кончился, задал совершенно правильный вопрос:
— Ты ей веришь?
Вопрос был правильный и абсолютно бессмысленный, как в анекдоте про математиков и воздушный шар. Веришь — не веришь, кабы знать… От того, собственно, и «бум-м» в голове.
— Это смотря в какой части, — сказала Катя. — Что она написала это письмо — да, пожалуй, скорее верю, чем не верю. Потому что, понимаешь, уж очень она быстро отреагировала, когда мы по телефону говорили. Ты понимаешь, о чем я? Без малейшей заминки: «Я знаю, кто разослал письма с угрозами!» Тут ведь надо было сориентироваться, придумать объяснение, а она как-то уж очень уверенно… А как же она Мирелу не любит! Ох, что-то мне кажется, не готова она удалиться от мира! Как-то все это неправильно…
— Может, она еще и не удаляется. Ты же все это только от нее знаешь.
— Да… Значит, это насчет письма… А вот во что я никак не могу поверить, так это в то, что Мирела… — Катя запнулась, потому что мучившее ее несоответствие именно в эту секунду вдруг облеклось в слова.
