Так, дальше. Андрей — страстный противник катынских разоблачений. Значит, ему нужно было остановить Гарика — не дать ему вернуть Васе гильзы и медальон. Вообще говоря, это — мотив. Несколько странно, что он так откровенно высказывался на эту тему за столом… Но, с другой стороны, он ведь ничего не планировал заранее. Не планировал и не мог, потому что узнал об этих гильзах и о том, что они у Гарика, прямо там, за этим самым столом. Минутный порыв, импровизация… Хорошо, допустим. Допустим, что это он. Но что, интересно знать, шарахнуло его спустя столько лет? И потом — что бы я ни думала, я никак не могу это доказать, а он не может этого не понимать. Зачем же, спрашивается, давить меня машиной? И при чем здесь Женька?
Нечего было и надеяться уснуть. Глаза закрыть — и то не получалось: под веками сразу начинали проноситься фары. В конце концов Катя плюнула, оставила бесплодные попытки, зажгла ночник и достала из книжного шкафа «Анну Каренину».
Дочитала до возвращения Анны из Москвы в Петербург, до «…чувствовала, что нервы ее, как струны, натягиваются все туже и туже на какие-то завинчивающиеся колышки». Вот-вот, нервы и колышки… Только на даче речь шла совсем не об этом. А о чем? Кто его знает… И тут она вдруг заснула.
Идиотский разговор с Никой. Она позвонила на следующий день, ближе к вечеру. Сказала, что поговорила с Андреем и хочет посоветоваться.
— Давай посидим где-нибудь, а, Кать? Ты как?
Выходить из дома не было ни сил, ни желания. От вчерашнего происшествия осталась в основном ужасная усталость и разбитость во всем теле. Шишку удалось спрятать под волосами.
— Я себя как-то так чувствую… не очень. Может, зайдешь ко мне?
— Простыла?
— Ну да… Что-то вроде того.
Рассказывать о вчерашнем по-прежнему не было сил. С одной стороны, конечно, эгоизм и свинство. А с другой — что, собственно, она могла им сказать? Ходите по улицам осторожнее? А конкретно? Опасайтесь проезжающих машин? Так они их и так опасаются, как всякий разумный человек. Только нагнала бы страху и паники.
Ника появилась минут через сорок, принесла апельсины — витамин С. Поболтали с Варькой, попили чаю, потом Варька ушла, оставила их вдвоем.
— Ты, Кать, правда как-то сегодня не очень… — сказала Ника, оглядывая ее с беспокойством. — Тебе бы, наверно, лечь?
— Нет, я ничего. Давай рассказывай.
И Ника рассказала. Она поговорила с Андреем, и он ей все объяснил.
— Там понимаешь, какая история, — Ника торопилась и явно нервничала, — мать ушла от отца, когда Андрею было лет восемь, что ли… Понимаешь, просто взяла — и ушла, новая семья, новая жизнь и все такое. Мужская такая модель. Андрея отец вырастил, не женился, чтоб его дополнительно не травмировать. Всегда вдвоем, все только для сына. Понимаешь?
— Понимаю, — кивнула Катя. — А при чем здесь Катынь?
— А вот при чем. Очень просто все. Мирка угадала — он этого Сопруненко родственник! Племянник. Тот Сопруненко, ну который энкавэдэшник, — брат Андреева отца, старший брат, очень намного старше, как-то всю жизнь его поддерживал, очень помогал. Андрей говорит, для отца это катынское дело — нож острый, красная тряпка. Именно катынское почему-то. Позор, говорит, на всю нашу семью на эн поколений вперед. Отцу, как ты понимаешь, сто лет в обед. И потом, он вообще больной. Первый инсульт лет десять назад был, если не больше.
Кате сделалось ужасно неуютно.
— И что, Ник? Он тебя убедил, да? Если так рассуждать, то и Нюрнберг совершенно ни к чему. У всех, знаешь, родители, дети.
— Какая ты, Кать! — Ника резко вскочила с дивана. — Ничего он меня не убедил! Наоборот… наоборот, я его убедила. Он сказал, что больше не будет писать, если для меня это так важно.
— Боже мой, — пробормотала Катя, — какой-то детский сад. Ты что, не понимаешь, что человек или способен такое написать, или не способен? Одно из двух.
Ника отвернулась и какое-то время молча смотрела в окно. Потом, все так же не глядя на Катю, сказала:
— Очень мне с ним здорово. Понимаешь? Как никогда и ни с кем. Самое странное, что с ним тоже так раньше не было. Не знаю, в чем тут дело. Гормоны, должно быть. Но сейчас… что-то невероятное, передать тебе не могу. А Илья на меня уже сто лет внимания не обращал…
Ну что тут скажешь? Катя вздохнула и развела руками.
— Ладно, Ник… Что я тут, в самом деле… что я тебя воспитываю? Твое дело, в конце концов. — И вдруг добавила неожиданно для себя самой: — Я вот что… Мне бы нужно с ним встретиться.
— С кем? С Андреем?
— Да.
— Это еще зачем?
— Спросить хочу, что он делал той ночью возле сарайчика, где Гарик…
— Ты что, хочешь сказать… Погоди, ты что, думаешь, это мог быть он?
— Я пока ничего не хочу сказать. Я хочу спросить. Понимаешь? Спросить! Он мог что-нибудь видеть. Потому что — он там был, это факт.
— Кать, послушай… — с запинкой проговорила Ника, голос звучал почти жалобно. — А может, там и не было ничего? Может, правда несчастный случай?
— Может, и не было. Кто же лучше меня понимает, что все мое здание воздвигнуто на песке? И все-таки, все-таки… Все-таки поговорить с ним нужно.
