Петр этого не знал. Вздрогнув, он отступил на шаг.
– Его сын Дмитрий – гость вашего дома, – продолжил Сергий. – Когда мальчик отсюда уедет, то отправится прямо ко мне в монастырь, где и укроется. На княжеский престол есть такие претенденты, для которых жизнь одного мальчика ничего не значит. Князю нужны кровные родичи, которые стали бы его учить и охранять. Твой сын Дмитрию двоюродный брат.
Изумленный Петр молчал. В небе появились филины. В юности ночи Петра были наполнены их криками, но теперь в сгущающихся сумерках они скользили над ними бесшумно.
– Мы не просто печем просфоры и читаем каноны, вся наша братия, – добавил Сергий. – Вы здесь в безопасности: этот лес может укрыть хоть целую армию – но мало кто может сказать о себе то же самое. Мы печем хлеб для бедноты и поднимаем мечи в их защиту. Это – благородное призвание.
– Мой сын будет махать саблей в защиту своей родни, змий! – бездумно огрызнулся Петр.
Теперь он злился еще больше, потому что был растерян.
– Именно так и будет, – согласился Сергий, – в защиту своего собственного двоюродного брата, юноши, которому предстоит в будущем управлять всей Московией.
Петр опять промолчал, но его гнев утих.
Почувствовав горе Петра, Сергий склонил голову.
– Я сожалею, – проговорил он. – Вам тяжело. Я за вас буду молиться.
Он скрылся среди деревьев, и плеск ручья заглушил его шаги.
Петр остался стоять неподвижно. Было полнолуние, и край серебряного диска уже поднялся над вершинами деревьев.
– Ты бы знала, что надо сказать, – прошептал он. – А вот я не знаю. Помоги мне, Марина! Даже ради великого князя я не готов лишиться сына.
– Я разозлился, когда услышал, что ты запродал мою сестру в такую даль, – сказал Саша отцу. Он говорил прерывисто, потому что объезжал молодого скакуна. Петр сидел верхом на Буране, и серый жеребец, хоть и не был деревенской лошадкой, не без удивления косился на кульбиты конька. – Однако Владимир довольно приличный человек, хоть и очень молод. Он хорошо обращается со своими конями.
– Я этому рад, из-за Оли. Но даже будь он пьяницей и развратником, и притом старым, я ничего поделать бы не смог, – отозвался Петр. – Великий князь не спрашивал.
Саша неожиданно подумал о своей мачехе – женщине, которую отец сам никогда не выбрал бы: слезливая, вечно молящаяся, вздрагивающая и пугающаяся.
– Ты тоже не мог выбирать, батюшка, – сказал он.
«Похоже, я уже старый, – подумал Петр, – раз сын меня жалеет».
– Это не имеет значения, – сказал он.
Золотые лучи солнца косо пробивались сквозь кроны стройных осин, и их серебристые листья дрожали. Конь Саши, недовольный мерцанием света, попытался встать на дыбы. Саша резко натянул узду, заставив его присесть. Буран шагнул к ним, словно демонстрируя жеребцу, как надо вести себя приличному коню.
– Ты уже выслушал монаха, – медленно проговорил Петр. – Великий князь и его сын – наши родичи. Но, Саша, я прошу тебя одуматься. Монашеская жизнь тяжела – постоянное одиночество, бедность, молитвы и пустая постель. Ты нужен здесь.
Саша покосился на отца. Его обветренное лицо внезапно стало совсем мальчишеским.
– У меня есть братья, – возразил он. – Мне надо поехать и испытать себя, встать против мира. Здесь, в лесной глуши, мне тесно. Я поеду сражаться за Господа. Я для этого родился, батюшка. И потом князю… моему двоюродному брату Дмитрию… я буду нужен.
– Горькая доля, – в сердцах сказал Петр, – стать отцом сыновей, которые его оставляют. Или человеком без сыновей, которые бы оплакали его уход.
– Меня будут оплакивать братья во Христе, – ответил Саша. – А у тебя есть Коля и Алеша.
– Ты ничего с собой не возьмешь, Саша, если уедешь, – отрезал Петр, – одежду, которая на тебе, твою саблю и норовистого коня, которого объезжаешь, – ты больше не будешь моим сыном.
Саша казался совсем юным. Под загаром лицо его побледнело.
– Я должен ехать, батюшка, – сказал он. – Не надо ненавидеть меня за это.
Петр не ответил: он направил Бурана к дому быстрым галопом, так что Сашин конек безнадежно отстал.
Вечером Вася прокралась на конюшню, где Саша ухаживал за долговязым жеребчиком.
– Мышь грустит, – сказала Вася. – Она хотела бы ехать с тобой.
Бурая кобыла высунула голову из своего стойла.
Саша улыбнулся сестре.
– Она уже слишком стара для такого долгого пути, эта кобыла, – объяснил он, потрепав ее по холке. – Да и в монастыре племенная кобыла ни к чему. Этот мне вполне сойдет.
Он хлопнул мерина, и тот дернул острыми ушами.
– Я могу стать монахом, – сказала Вася.
Саша заметил, что она снова стащила у брата одежду и стоит с тощим мешком в руке.
– Не сомневаюсь, – отозвался Саша, – но монахи обычно больше.
– Вечно я слишком маленькая! – с огромной обидой воскликнула Вася. – Я же вырасту. Не уезжай, Сашка. Еще годик.
– А ты про Олю забыла? – спросил Саша. – Я обещал проводить ее до дома мужа. И потом, меня призывает Бог, Васочка, с этим не поспоришь.
Вася секунду подумала:
– А если бы я пообещала проводить Олю до дома ее мужа, мне можно было бы тоже поехать?
Саша ничего не ответил. Она смотрела себе под ноги, возя носком по пыли.
