Но прежде всего Константин был иконописцем. Люди говорили, что подобных икон в Московии не видывали: к ним наверняка прикоснулся сам Господь, благословляя этот греховный мир. Его иконы уже копировались в монастырях северной Руси, и соглядатаи Алексия докладывали о восторженных мятущихся толпах и женщинах, которые со слезами целуют написанные лики.
Эти слухи тревожили митрополита.
«Ну что ж: я избавлю Москву от этого златовласого священника, – сказал он себе. – Если его так любят, то его голос, если он того пожелает, сможет настроить людей против князя».
Алексий стал обдумывать, как это можно будет сделать.
Пока он размышлял, от Петра Владимировича прибыл гонец. Митрополит сразу же велел его привести.
Гонец немедленно явился, все еще пропыленный и усталый, потрясенный великолепием палат. Однако он держался достаточно решительно и попросил благословения, почти не заикаясь.
– Да благословит тебя Бог, – сказал Алексий, осеняя его крестным знамением. – Что привело тебя в такую даль, сын мой?
– Священник Лесного Края умер, – объяснил посланец, переводя дыхание. Он рассчитывал, что поведает о своем поручении не столь высокопоставленному человеку. – Благочестивый отец Симеон отошел ко Господу, и мы остались без кормчего, говорит госпожа. Она умоляет вас прислать нам нового, чтобы он наставлял нас в этой глуши.
– Ну что ж, – тут же отозвался митрополит, – благодари Бога, ибо ваше спасение близко.
Отпустив гонца, митрополит Алексий послал за Константином.
Молодой человек предстал перед иерархом – высокий, бледный, с горящим взором. Темная ряса подчеркивала красоту его волос и глаз.
– Отец Константин, – объявил ему Алексий, – тебя Господь призывает на благое дело.
Отец Константин ничего не ответил.
– Женщина, – продолжил митрополит, – родная сестра великого князя, прислала нам мольбу о помощи. Паства ее деревни осталась без пастыря.
Лицо молодого человека не изменилось.
– Ты – именно тот, кому следует отправиться туда и совершать богослужения для этой госпожи и ее близких.
– Батюшка, – отозвался отец Константин. Голос у него оказался на удивление низким. Прислужник, стоявший подле Алексия, ойкнул от неожиданности. Митрополит прищурился. – Это большая честь. Но у меня уже есть работа среди жителей Москвы. И мои иконы, которые я написал к вящей славе Божьей – они все тут.
– Нас, тех, кто окормляет москвичей, много, – возразил митрополит. Голос молодого священника был одновременно успокаивающим и пугающим, так что Алексий смотрел на него с немалой настороженностью. – А у тех бедняг в глуши нет никого. Нет-нет, туда должен отправиться именно ты. Поедешь через три недели.
«Петр Владимирович – человек рассудительный, – подумал Алексий. – И года не пройдет, как этот выскочка умрет или, по крайней мере, перестанет быть таким красавчиком. Это лучше, чем убивать его прямо сейчас, чтобы люди не сочли его святым и не начали поклоняться его мощам».
Отец Константин открыл было рот, но встретился с глазами митрополита: взгляд у того был твердым, как кремень. По обе его стороны стояли рынды, а у входа – еще пара с внушительными секирами. Константин проглотил то, что собирался сказать.
– Не сомневаюсь, – мягко проговорил Алексий, – что до отъезда тебе надо немало сделать. Да пребудет с тобой Господь, сын мой.
Бледный Константин прикусил алые губы, наклонил голову и резко повернулся. Его плотная ряса развевалась и хлопала на ходу.
– Туда ему и дорога, – проворчал Алексий, хоть до конца и не успокоился.
Он плеснул в чашку холодного кваса и выпил его залпом.
В разгар лета дороги были сухими, поросшими травой. Теплое солнце ласкало душистую землю, теплые дождики рассыпали по лесу цветы. Однако Константин ничего не замечал: он ехал рядом с посланцем Анны, гневно кусая губы. Пальцы у него ныли от желания сжать кисть, он тосковал по краскам и иконным доскам, по своей прохладной тихой келье. Но больше всего ему не хватало людей: их любви, жажды и полуиспуганного восторга – по протянутым к нему рукам. На свою беду встретил он этого всевластного митрополита! И теперь изгнан просто потому, что люди предпочитали именно его.
Ну что ж. Он обучит какого-нибудь деревенского паренька, позаботится о его рукоположении, и тогда сможет вернуться в Москву. А может, он уедет дальше на юг, в Киев, или на запад, в Новгород. Мир велик, и он, Константин, не намерен гнить на какой-то лесной заимке.
Неделю Константин злился, но потом природная любознательность взяла верх. Чем дальше они уезжали от обжитых земель, тем величественнее становились деревья: необхватные дубы, сосны высотой с колокольню. Светлых лугов становилось все меньше, лес подступал к обочинам дороги. Свет был зеленым, серым и лиловым, тени ложились мягче бархата.
– Какие они, земли Петра Владимировича? – спросил как-то утром Константин у своего спутника.
Гонец вздрогнул. Они ехали уже неделю, и до этого красивый священник размыкал уста только для того, чтобы поесть.
– Очень красивые, батюшка, – уважительно ответил посланец. – Деревья выше храмов, повсюду светлые ручьи. Цветы летом, плоды осенью. Но вот зимой холодно.
